Но под напускной беспечностью перед угрозой рвущихся снарядов, под притворным безразличием к полуголодному существованию и к янки, стоявшим в полумиле от города, в сердцах жителей Атланты, несмотря на всю безграничность их веры в людей в изодранных серых мундирах, заполнявших окопы, неосознанно тлела тревожная неуверенность в завтрашнем дне.
И под бременем голода, горя, страха, среди мучительных всплесков и спадов надежды тревога эта точила души.
Скарлетт же, глядя на суровые лица своих друзей, мало-помалу обрела мужество, спасительный инстинкт самосохранения дал ей силы приспособиться к обстоятельствам, согласно пословице: чему быть, того не миновать.
Конечно, она и сейчас еще вздрагивала при каждом залпе, но уже не кидалась к Мелани — зарыться головой в подушки.
Теперь, сдерживая волнение, она только произносила дрогнувшим голосом:
— Это, кажется, где-то близко, да?
Страх ее ослабел еще и потому, что все стало представляться ей в каком-то призрачном, нереальном свете, как во сне — слишком страшном сне, чтобы он мог быть явью.
Казалось невероятным, чтобы все это на самом деле происходило с ней, Скарлетт О’Хара, чтобы смерть действительно подстерегала ее каждый час, каждую минуту.
У нее еще не укладывалось в сознании, что спокойное течение жизни могло претерпеть такие изменения в столь короткий срок.
Казалось невозможным — чудовищным и невозможным, — что чистая голубизна предрассветного неба будет осквернена черным дымом орудий, который грозовым облаком повиснет над городом, что солнечный полдень, напоенный таким пронзительным ароматом жимолости и вьющихся роз, может таить в себе смертельную угрозу, что улицы могут оглушать воем снарядов, несущих гибель, разрывающих людей и всякую живую тварь на куски.
Не стало тихих, дремотных часов послеобеденного покоя, ибо даже если грохот битвы порой затихал, Персиковая улица во все часы дня полнилась шумом: гремели влекомые куда-то пушки; ехали санитарные фургоны; брели раненые, приковылявшие из окопов; убыстренным шагом проходили войсковые части, перебрасываемые на оборону укреплений из одного конца города в другой; сломя голову, словно от их проворства зависела судьба Конфедерации, скакали в штаб вестовые.
Жаркими ночами наступало временное затишье, но тишина эта была зловещей — слишком глубокой, слишком полной, словно и древесные лягушки, и узкокрылые кузнечики, и сонные пересмешники — все были слишком испуганы, чтобы слить свои голоса в привычном летнем ночном хоре.
Лишь время от времени звук одиночного выстрела где-то из последней линии обороны нарушал тишину.
И не раз глубокой ночью, когда Мелани спала, все огни в доме были потушены и над городом стояла мертвая тишина, Скарлетт, лежа без сна, слышала скрип отодвигаемой щеколды на калитке, а следом за этим тихий, настойчивый стук в парадную дверь.
Какие-то безликие люди в военной форме поднимались на крыльцо, и чужие, самые разные голоса взывали к ней из мрака.
Порой выступавшая вперед тень изъяснялась изысканно вежливо:
— Мадам, глубоко сожалею, что отважился потревожить вас, но не позволите ли мне напиться и напоить коня?
Порой слышалась отрывистая, грубоватая горская речь, порой непривычный, чуть гнусавый говор долинных жителей далекого южного Уайтграсса, а порой певучие, протяжные звуки чужого голоса заставляли сжиматься сердце Скарлетт, воскрешая в памяти прибрежные города и образ Эллин.
— Барышня, у меня тут дружок, хотел дотащить его до госпиталя, да боюсь, далековато, как бы он раньше не загнулся.
Может, оставите его у себя?
— Сударыня, жрать страсть охота.
Мне бы кукурузной лепешки кусочек, ради бога, ежели я вас не обездолю.
— Простите мое вторжение, мадам, но, быть может, вы позволите провести ночь у вас на веранде… Я увидел розы, запахло жимолостью, и это так напомнило мне мой дом, что я отважился…
Нет, эти ночные видения не могли быть явью.
Ей привиделся страшный сон, и все эти люди — без лица, без плоти, люди-голоса, усталые голоса, звучащие из душного мрака, — были просто частью кошмара.
Напои их, дай поесть, постели им на веранде, перевяжи раны, поддержи облепленную грязью голову умирающего!
Нет, это не могло происходить с нею наяву!
Однажды, в конце июля, призрак, постучавший ночью в дверь, оказался дядей Генри Гамильтоном.
Дядей Генри — только без зонта, без саквояжа и без брюшка.
Розовые щеки его обвисли и болтались, словно бульдожий подгрудок, и длинные седые волосы были неописуемо грязны.
По нему ползали вши, он был почти совсем бос, голоден, но все так же несгибаем духом.
— Старые дураки, вроде меня, палят из старых пушек — идиотская война, — сказал он, но и Скарлетт и Мелани чувствовали, что он по-своему получает от этой войны удовольствие.
В нем нуждались, как в молодом, и он делал то же, что и молодые.
Да, ни в чем не отставал от молодых — куда там до него дедушке Мерриуэзеру, весело сообщил он.
Дедушку совсем замучил ишиас, и капитан хотел даже отправить его домой.
Но дедушка отказался наотрез.
Он прямо сказал, что ему легче выносить проклятия и брань капитана, чем слащавые заботы снохи и ее неотвязные просьбы, чтобы он перестал жевать табак и мыл бороду с мылом каждый день.
Дядя Генри пробыл у них недолго, так как получил увольнительную всего на четыре часа — половину этого времени он добирался из окопов и столько же ему предстояло добираться обратно.
— Дорогие мои, я теперь не так скоро увижусь с вами, — заявил он, сидя в спальне Мелани и с наслаждением болтая натруженными ступнями в тазу с холодной водой, поставленном перед ним Скарлетт.
— Нашу роту сегодня утром выводят из окопов.
— Куда? — с испугом спросила Мелани, хватая его за руку.
— Что ты в меня вцепилась! — сварливо буркнул дядя Генри.
— По мне вши ползают.
Война была бы чудесным пикником, кабы не вши и не дизентерия.
Куда нас отправляют?
Видишь ли, мне об этом не докладывали, но догадываться я могу.
Если я еще кое-что понимаю, то сегодня утром мы двинемся маршем на юг, к Джонсборо.
— Господи, почему к Джонсборо?
— Потому что там состоится большое сражение, мисс.
Янки всеми силами будут стараться захватить железную дорогу.