Передай это Мелли.
Скажи, чтобы она написала его дочкам.
И хороший солдат, несмотря на свои годы.
Его убило снарядом.
Угодило прямехонько в него и в лошадь.
Лошадь я пристрелил сам, бедняжку.
Славная была кобылка.
Напиши-ка, пожалуй, и миссис Тарлтон про ее лошадку.
Она в этой кобыле души не чаяла.
Ну, давай, заворачивай мою еду, девочка.
Мне пора обратно.
Полно, полно, не принимай это так близко к сердцу.
Какой еще смерти может пожелать себе старик, как не плечом к плечу с молодыми парнями?
— Нет, он не должен был умереть!
И совсем не должен был идти на войну!
Он должен был жить, и растить внука, и мирно умереть в своей постели!
Господи, зачем он пошел на фронт!
Он не считал, что Юг должен отделиться, и ненавидел войну и…
— Многие из нас мыслят совершенно так же, но что из того?
— Дядюшка Генри сердито высморкался.
— Думаешь, мне, в моем возрасте, доставляет большое удовольствие подставлять лоб под пули?
Но в нашем положении у джентльмена нет выбора.
Поцелуй меня на прощание, детка, и не тревожьтесь обо мне.
Я вернусь с этой войны целым и невредимым.
Скарлетт поцеловала старика и слышала, как он в темноте затопал вниз по лестнице и как звякнула щеколда калитки.
С минуту она стояла не двигаясь, глядя на вещи, оставшиеся на память о Джоне Уилксе.
Потом поднялась наверх к Мелани.
В конце июля пришла дурная весть — предсказания дядюшки Генри сбылись, янки повернули на Джонсборо.
Они перерезали железную дорогу в четырех милях от города, но были отброшены кавалерией конфедератов, и инженерные войска под палящим солнцем восстановили путь.
Скарлетт сходила с ума от тревоги.
Три дня прошли в томительном ожидании, в снедавшем сердце страхе.
Затем пришло ободряющее письмо от Джералда.
Неприятельские войска не дошли до Тары.
Шум сражения был слышен, но они не видели ни одного янки.
Джералд так хвастливо, с таким упоением описывал, как конфедераты очистили железную дорогу от янки, словно он сам, собственноручно и единолично, одержал эту победу.
На трех страницах он возносил хвалу храбрым войскам конфедератов и лишь в конце письма коротко обмолвился о том, что Кэррин больна.
По мнению миссис О’Хара, у нее тиф.
Болезнь протекает не тяжело, у Скарлетт нет оснований для тревоги, только она ни под каким видом не должна возвращаться домой, даже если ехать станет безопасно.
Миссис О’Хара теперь очень рада тому, что Скарлетт и Уэйд не возвратились домой, когда началась осада Атланты.
Миссис О’Хара просит Скарлетт сходить в церковь, помолиться о том, чтобы Кэррин скорее выздоровела.
Читая эти строки, Скарлетт почувствовала угрызения совести: ведь она уже который месяц не посещала храма.
Прежде она сочла бы это смертным грехом, но теперь такое небрежение почему-то перестало казаться ей непростительным.
Однако под влиянием письма она тотчас поднялась к себе в комнату и наспех прочитала
«Отче наш», но, встав с колен, не испытала на этот раз того успокоения, которое обычно приносила ей молитва.
Последнее время у нее появилось ощущение, что господь не печется о ней больше — ни о ней, ни о конфедератах, ни о Юге, невзирая на все ежечасно возносимые ему молитвы.
В тот вечер Скарлетт сидела на веранде с письмом Джералда, засунутым за корсаж, время от времени нащупывая его и тем как бы приближая к себе Тару и Эллин.
Горевшая в гостиной лампа бросала призрачные золотые отблески на темную, увитую диким виноградом веранду, аромат вьющихся роз и жимолости окружал Скарлетт словно стеной.
Тишина вечера казалась бездонной.
После заката солнца не прогремело ни единого выстрела, даже ружейного, и весь мир будто отодвинулся куда-то далеко-далеко.
Покачиваясь в качалке, Скарлетт перебирала в уме известия, полученные из Тары, и чувствовала себя несчастной и бесконечно одинокой; появись сейчас хоть одна живая душа, пусть даже миссис Мерриуэзер, она была бы ей рада.