— Не вижу в этом ничего странного, — возразила она, мгновенно внутренне ощетинившись.
— Не видите?
Значит, вы не умеете взглянуть на вещи со стороны.
У меня уже давно сложилось впечатление, что вы с трудом переносите миссис Уилкс.
Вы считаете ее глупой и бесцветной, а ее патриотические чувства нагоняют на вас тоску.
Вы никогда не упускаете случая обмолвиться каким-нибудь уничижительным словечком по ее адресу, и мне, естественно, кажется загадочным, как это вы решились на такой бескорыстный поступок и остались с ней в осажденном городе.
Ну, признайтесь, почему вы это сделали?
— Потому что она сестра Чарли и, значит, все равно что и мне сестра, — с большим, как ей казалось, достоинством ответила Скарлетт, чувствуя, что у нее зарделись щеки.
— Вы хотите сказать: потому что она вдова Эшли?
Скарлетт вскочила, стараясь подавить закипавший в ней гнев.
— Я уже готова была простить вам невоспитанность, которую вы допустили в прошлый раз, но теперь не прощу.
Я бы никогда не позволила вам переступить этот порог, если бы не чувствовала себя в эту минуту такой несчастной…
— Сядьте, успокойтесь и не ершитесь, — сказал он совсем другим тоном и, потянув ее за руку, заставил опуститься в качалку.
— Почему вы несчастны?
— Я сегодня получила письмо из дома.
Янки там, совсем близко, и моя младшая сестра больна тифом, и… и… Словом, если бы я теперь и захотела поехать домой, мама не позволит мне из боязни, что я заражусь.
О господи, а мне так хочется домой!
— Полно, не стоит из-за этого плакать, — сказал Ретт, и голос у него подобрел.
— Здесь, в Атланте, вам безопаснее, чем дома, даже если янки возьмут город.
Ну, что вам янки, а вот тиф может вас и не пощадить.
— Как это — что мне янки!
Да как вы осмеливаетесь говорить такую ересь!
— Дорогое дитя, янки вовсе не исчадия ада.
У них нет ни рогов, ни копыт, как вам, должно быть, это представляется.
Они в общем-то мало чем отличаются от южан, если, конечно, не считать плохих манер и чудовищного произношения.
— Но ведь янки же меня…
— Изнасилуют?
Не обязательно.
Хотя, понятно, такое желание может у них возникнуть.
— Если вы будете говорить гадости, я уйду в дом! — воскликнула Скарлетт, благодаря небо за то, что тьма скрывает ее пылающие щеки.
— Скажите откровенно: разве вы не это имели в виду?
— Разумеется, нет!
— Разумеется, это!
Не к чему злиться на меня за то, что я разгадал ваши мысли.
Ведь именно так думают все наши чистые, деликатные дамы-южанки.
У них это не выходит из головы.
Бьюсь об заклад, что даже такие почтенные вдовы, как миссис Мерриуэзер…
Скарлетт ахнула про себя, припомнив, как всякий раз, когда в эти дни тяжких испытаний несколько матрон собирались вместе, они неизменно принимались шепотом сообщать друг другу о подобных происшествиях, и всегда оказывалось, что это было либо в Виргинии, либо в Теннесси, либо в Луизиане, словом, где-то далеко от родных мест.
Там янки насиловали женщин, подымали младенцев на штыки и сжигали дома вместе с их обитателями.
Конечно, все знали, что так бывает, хотя и не кричали об этом на всех перекрестках.
И если у Ретта есть хоть капля порядочности, он не может не знать, что это правда.
И не должен заводить таких разговоров.
А тем более — это не предмет для шуток.
Она слышала, как он тихонько посмеивается.
Временами он вел себя просто чудовищно.
В сущности, почти всегда.
Это отвратительно — мужчина не должен догадываться, о чем думают и говорят между собой женщины.
Иначе начинаешь чувствовать себя перед ним раздетой.
Ни один мужчина не обсуждает такие вещи с порядочными женщинами.
Скарлетт злило, что Ретт прочитал ее мысли.