— Конечно, нет.
Во всяком случае, пока вы не измените своего поведения.
— Но я не имею ни малейшего намерения его менять.
Следовательно, вы не можете полюбить меня.
Я, собственно, на это и рассчитывал.
Так как, видите ли, хотя меня неудержимо влечет к вам, я вас тем не менее не люблю, и было бы поистине жестоко заставлять вас вторично страдать от неразделенной любви. Не так ли, моя дорогая?
Вы позволите мне называть вас «дорогая», миссис Гамильтон?
Впрочем, я ведь буду называть вас «дорогая», даже если вам это не очень нравится, так что, в общем-то, все равно, я спрашиваю это просто для соблюдения приличий.
— Вы не любите меня?
— Разумеется, нет.
А вы думали, что я вас люблю?
— Слишком много вы о себе воображаете!
— Ну ясно, думали!
Как больно мне разрушать ваши иллюзии!
Мне следовало бы полюбить вас, потому что вы очаровательны и обладаете множеством восхитительных и никчемных дарований!
Но на свете много столь же очаровательных, столь же одаренных и столь же никчемных дам, как вы.
Нет, я вас не люблю.
Но вы нравитесь мне безмерно — мне нравится эластичность вашей совести и ваших моральных правил, нравится ваш эгоизм, который вы весьма редко даете себе труд скрывать, нравится ваша крепкая жизненная хватка, унаследованная, боюсь, от какого-то не очень далекого ирландского предка-крестьянина.
Крестьянина!
Да это же просто оскорбительно!
От возмущения она пролепетала что-то бессвязное.
— Не прерывайте меня! — попросил он, стиснув ей руку.
— Вы нравитесь мне потому, что я нахожу в вас так много черт, которые сродни мне, а сродство притягательно.
Я вижу, что вы все еще чтите память богонравного и пустоголового мистера Уилкса, вероятнее всего уже полгода покоящегося в могиле.
Но в вашем сердце должно найтись местечко и для меня, Скарлетт.
Перестаньте вырываться, я делаю вам предложение.
Я возжелал вас с первой же минуты, сразу, как только увидел в холле в Двенадцати Дубах, где вы обольщали беднягу Чарли Гамильтона.
Я хочу обладать вами — ни одной женщины я не желал так, как вас, и ни одной не ждал так долго.
От неожиданности у нее перехватило дыхание.
Несмотря на все его оскорбительные слова, он все же любит ее и просто из упрямства не хочет открыто признаться в этом — боится, что она станет смеяться над ним.
Ну, вот теперь она ему покажет, сейчас он у нее получит.
— Вы предлагаете мне стать вашей женой?
Он выпустил ее руку и расхохотался так громко, что она вся съежилась в своем кресле-качалке.
— Упаси боже, нет!
Разве я не говорил вам, что не создан для брака?
— Но… но… так что же…
Он поднялся со ступеньки и, приложив руку к сердцу, отвесил ей шутовской поклон.
— Дорогая, — сказал он мягко, — отдавая должное вашему природному уму и потому не пытаясь предварительно соблазнить вас, я предлагаю вам стать моей любовницей!
Любовницей!
Это слово обожгло ей мозг, оно было оскорбительно, как плевок в лицо.
Но в первое мгновение она даже не успела почувствовать себя оскорбленной — такое возмущение вызвала в ней мысль, что он считает ее непроходимой дурой.
Конечно, он считает ее полной идиоткой, если вместо предложения руки и сердца, которого она ждала, предлагает ей это!
Ярость, уязвленное тщеславие, разочарование привели ее ум в такое смятение, что, уже не заботясь о высоких нравственных принципах, которые он попрал, она выпалила первое, что подвернулось ей на язык:
— Любовницей?
Что за радость получу я от этого, кроме кучи слюнявых ребятишек?
И умолкла, ужаснувшись собственных слов, прижав платок к губам.
А он рассмеялся — он смеялся прямо до упаду, вглядываясь в темноте в ее растерянное, помертвевшее лицо.
— Вот почему вы мне нравитесь!
Вы — единственная женщина, позволяющая себе быть откровенной. Единственная женщина, умеющая подойти к вопросу по-деловому, не пускаясь в дебри туманных рассуждении о нравственности и грехе.
Всякая другая сначала бы упала в обморок, а затем указала бы мне на дверь.