Эллин ухаживала за больными — и они выздоравливали.
Она не может заболеть.
Скарлетт рвалась домой.
Она рвалась в Тару с отчаянием испуганного ребенка, видящего перед собой лишь одну всегда надежную, тихую пристань.
Домой!
В невысокий белый дом с развевающимися белыми занавесками на окнах, с густо поросшей клевером лужайкой, над которой неумолчно гудят пчелы, с маленьким черным сорванцом на ступеньках веранды, деловито охраняющим цветочные клумбы от уток и индюшат, к безмятежному покою красной земли и белоснежных хлопковых плантаций, миля за милей белеющих под солнцем!
Домой!
Почему не уехала она домой в начале осады, когда все спасались бегством из города!
Ничего бы не случилось, если бы она увезла с собой и Мелани, столько времени еще было впереди!
«О черт бы ее побрал! — в сотый раз подумала Скарлетт.
— Почему не могла она уехать с тетей Питти в Мейкон!
Ее место там, с ее родными, а вовсе не со мной.
Я же ей не кровная родня.
Чего она так за меня уцепилась?
Уехала бы в Мейкон, а я бы поехала домой, к маме.
Даже сейчас, да, даже сейчас я бы еще могла пробраться домой, плюнув на янки, если бы не этот ребенок у нее в животе.
Генерал Худ дал бы мне сопровождающего.
Генерал Худ очень воспитанный человек, я наверное уговорила бы его дать мне сопровождающего и белый флаг, чтобы я могла пересечь линию фронта.
Так нет же — я должна сидеть тут и ждать появления этого младенца!..
О мамочка, мама, не умирай!..
Почему Мелани все никак не может родить?
Сегодня же пойду к доктору Миду и спрошу, нет ли какого-нибудь способа ускорить это дело, чтобы я могла уехать домой.., если мне удастся раздобыть сопровождающего.
Доктор Мид сказал, что роды будут тяжелые.
Боже милостивый, а вдруг она умрет!
Вдруг Мелани умрет.
Умрет.
И Эшли… Нет, об этом нельзя думать, это скверно.
Но ведь Эшли… Нет, не хочу об этом думать, его же все равно, наверное, уже нет в живых.
И он взял с меня слово, что я позабочусь о ней.
Но… но если я не очень буду заботиться о ней и она умрет, а Эшли все еще жив… Нет, я не должна так думать.
Это грешно.
А я обещала господу быть хорошей, если он не даст маме умереть.
Господи, хоть бы этот ребенок родился, наконец!
Хоть бы уж я могла выбраться отсюда, уехать домой.., куда угодно, только подальше отсюда!»
Она возненавидела этот зловеще притихший город, который так полюбился ей когда-то… Да он и не был похож на ту веселую, бесшабашно веселую Атланту, которая ее очаровала.
Эти страшные, погруженные в безмолвие, словно по ним прошла чума, улицы, такие тихие, такие чудовищно тихие после грохота канонады.
В шуме боя, в чувстве опасности было что-то бодрящее.
Наступившая тишина таила в себе только безмерный ужас.
Город казался населенным призраками — призраками страха, тревоги, воспоминаний.
У людей заострились лица, а те солдаты, что попадались Скарлетт на глаза, были похожи на выдохшихся бегунов, которые заставляют себя сделать отчаянный рывок на финишной прямой, когда состязание уже безнадежно проиграно.
Наступили последние дни августа, и стали доходить упорные слухи о жесточайших боях, каких еще не было за все время битвы за Атланту.
Бои шли где-то на юге.
В городе уже никто не пытался улыбаться или шутить — все напряженно ждали исхода боев.
Теперь и здесь все понимали то, что на фронте поняли две недели назад: дни Атланты сочтены; если дорога на Мейкон будет отрезана, Атланта падет.
Утром первого сентября Скарлетт проснулась с гнетущим чувством страха, который поселился в ней накануне вечером, лишь только она опустила голову на подушку.
Еще одурманенная сном, она подумала:
«Из-за чего я так встревожилась вчера, ложась спать?
Да, сражение.
Вчера где-то произошла большая битва!
Боже мой, кто же победил?»