Промелькнула мысль о мертвом Чарльзе, об Эшли, который, быть может, тоже уже мертв, о всех веселых, храбрых юношах, гниющих в наспех вырытых могилах, и она забыла, что сама когда-то называла их про себя дураками.
Она не произнесла ни слова, только в бессильном бешенстве поглядела на Ретта, и взгляд ее горел ненавистью и презрением.
Уже проходили последние ряды колонны, когда какая-то маленькая фигурка с волочащейся по земле винтовкой покачнулась и стала, глядя вслед уходящим. Скарлетт увидела отупевшее от усталости лицо, бессмысленное, как у лунатика.
Солдат был не выше ее ростом — не больше, казалось, своей винтовки. И лицо — безусое, перепачканное грязью.
«Лет, верно, шестнадцать, — пронеслось у Скарлетт в уме, — верно, из внутреннего охранения, а может, просто сбежавший из дому школьник».
Она продолжала наблюдать за ним, и в этот миг у мальчишки подогнулись колени и он повалился ничком на землю.
Двое мужчин молча вышли из последнего ряда колонны и направились к нему.
Один — высокий, худой, с черной бородой почти до пояса — все так же молча протянул свою винтовку и винтовку упавшего другому.
Затем наклонился и с ловкостью фокусника закинул тело мальчишки себе на плечо.
Не спеша, чуть согнувшись под своей ношей, он зашагал следом за удалявшимся отрядом, а мальчишка яростно выкрикивал, точно рассерженный ребенок:
— Отпусти меня, черт бы тебя побрал!
Отпусти меня!
Я могу идти!
Бородатый не произнес ни слова в ответ и вскоре скрылся за поворотом дороги.
Ретт сидел неподвижно, опустив вожжи, и глядел им вслед. Смуглое лицо его было странно задумчиво.
Внезапно раздался треск рушащихся бревен, и узкий язык пламени взвился над кровлей склада, в тени которого стояла их повозка.
Огненные вымпелы и стяги торжествующе взвились к небу у них над головой.
Дым разъедал ноздри, Уэйд и Присси раскашлялись.
Младенец чуть слышно посапывал.
— Боже милостивый, Ретт!
Вы что — совсем рехнулись?
Чего мы стоим?
Гоните! Гоните же скорей!
Ретт, не отвечая, безжалостно хлестнул лошадь хворостиной, и она рванулась вперед.
Повозка, дико раскачиваясь из стороны в сторону, опять затряслась по улице Мариетты, пересекая ее наискось.
Перед ними открылся недлинный, узкий, похожий на огненное ущелье проулок, который вел к железнодорожным путям.
Все здания по обеим его сторонам горели, и повозка ринулась туда.
Их обдало испепеляющим жаром, ослепило сверканием тысячи раскаленных солнц, оглушило чудовищным треском и грохотом.
Какие-то, подобные вечности, мгновения они находились в центре огненного вихря, затем внезапно их снова обступил полумрак.
Когда они неслись по горящей улице и с грохотом пересекали железнодорожное полотно, Ретт молча, размеренно нахлестывал лошадь.
Лицо его было сосредоточенно и замкнуто, мысли, казалось, бродили где-то далеко.
И невеселые, как видно, были это мысли — так ссутулились его широкие плечи, так твердо были сжаты челюсти.
Жаркий пот струями стекал со лба и щек, но он его словно не замечал.
Он свернул в какую-то боковую улочку, затем в другую, и повозка так пошла колесить из одного узкого проулка в другой, что Скарлетт совершенно утратила всякое представление о том, где они находятся, а рев пожара замер уже далеко позади.
И по-прежнему Ретт не произносил ни слова.
Только размеренно, методично нахлестывал лошадь.
Багровые сполохи огня гасли в небе, и путь беглецов уходил в такой мрак, что Скарлетт рада была бы услышать от Ретта хоть единое слово — даже насмешливое, даже язвительное, обидное.
Но он молчал.
Ладно, пусть молчит — все равно она благословляла небо за то, что он здесь и она под его защитой.
Хорошо, когда рядом мужчина, когда можно прижаться к нему, почувствовать крепость его плеча и знать, что между нею и безмолвным ужасом, наползающим из мрака, есть он. Даже если он молчит и лишь неотрывно смотрит вперед.
— О, Ретт! — прошептала она, сжимая его руку.
— Что бы мы делали без вас!
Какое счастье, что вы не в армии!
Он повернулся и посмотрел ей в глаза — посмотрел так, что она выпустила его руку и невольно отшатнулась.
В его взгляде не было больше насмешки.
Только откровенная злоба и что-то похожее на растерянность.
Потом презрительная усмешка искривила его рот, и он отвернулся.
Еще долгое время они продолжали ехать в полном молчании, подскакивая на рытвинах, и лишь жалобное попискивание младенца и сопение Присси нарушали тишину, пока Скарлетт, потеряв терпение, не ущипнула служанку со всей мочи, отчего та дико взвизгнула и испуганно примолкла.
Наконец Ретт круто свернул куда-то вправо, и вскоре они выехали на широкую, довольно ровную дорогу.
Неясные очертания, каких-то строений стали попадаться все реже и реже, а за ними по обеим сторонам темной стеной стоял лес;