Уж не обманывают ли ее глаза? Меж деревьев неясно проглянули светлые стены дома.
Ее дома!
Ее родного дома!
Дорогие ее сердцу белые стены, окна с развевающимися занавесками, просторные веранды — неужели и вправду все это встанет сейчас там, впереди, из темноты?
Или милосердная ночь просто не спешит открыть ее глазам такую же страшную картину разорения, как та, какую она видела в поместье Макинтошей?
Казалось, аллее не будет конца, и лошадь, сколько ни тянула Скарлетт ее за уздцы, упрямо замедляла шаг.
Скарлетт впивалась глазами во мрак.
Ей показалось, что она видит неразрушенную крышу.
Неужели… Неужели… Нет, конечно, ей это просто почудилось.
Война же не пощадила ничего, не могла она пощадить и их дом, хоть он был построен на века.
Война не могла миновать их жилище.
Но туманные очертания начинали вырисовываться яснее.
Скарлетт сильнее потянула лошадь вперед.
Да, белые стены отчетливо проглянули из темноты.
Не обугленные, не опаленные огнем.
Тара уцелела!
Ее родной очаг!
Скарлетт отпустила уздечку и ринулась к дому, раскинув руки, словно стремясь заключить его в объятия.
И тут она увидела какую-то тень: выступив из мрака, тень остановилась на ступеньках крыльца.
Значит, дом не безлюден.
В нем, кто-то есть!
Крик радости, готовый сорваться с ее губ, внезапно замер.
Дом был странно темен, странно тих, а фигура на ступеньках неподвижна и безмолвна.
Что-то было не так.
Не так, как прежде.
Дом стоял целый, нетронутый, но от него веяло такой же жуткой мертвой тишиной, как от всего лежавшего в руинах края.
Но вот темная фигура на ступеньках пошевелилась.
И неспешно, тяжело стала спускаться вниз.
— Папа? — хрипло прошептала Скарлетт, все еще не веря своим глазам.
— Это я — Кэти-Скарлетт.
Я вернулась домой.
Джералд молча, медленно, словно лунатик, направился на ее голос, волоча негнущуюся ногу.
Он подошел совсем близко и стал, оцепенело глядя на нее — так, словно ему мнилось, что он видит ее во сне.
Он протянул руку и положил ей на плечо.
Скарлетт почувствовала, как дрожит его рука: казалось, он медленно пробуждался от какого-то тягостного сна и постепенно начинал осознавать происходящее.
— Дочка, — проговорил он как бы через силу.
— Дочка.
И умолк.
«Боже, да он же совсем старик!» — пронеслось у Скарлетт в голове.
Плечи Джералда, никли сутуло.
В лице, которое Скарлетт лишь смутно различала в полумраке, — ни следа былой, бьющей через край жизненной силы; в глазах, смотревших сейчас на нее в упор, — почти такое же отупело-испуганное выражение, как у маленького Уэйда.
Перед ней стоял дряхлый старичок, развалина.
Страх перед чем-то невидимым сжал ее сердце, наползая на нее оттуда, из мрака, и она стояла и смотрела на отца онемев, с тысячей невысказанных вопросов на устах.
Из повозки — в который уже раз — донесся слабый жалобный плач, и Джералд с усилием стряхнул с себя оцепенение.
— Это Мелани со своим младенцем, — торопливо зашептала Скарлетт.
— Она совсем больна. Я привезла ее к нам.
Джералд снял руку с ее плеча и выпрямился.
Когда он медленно зашагал к повозке, в нем словно бы возродилось что-то от прежнего хлебосольного хозяина поместья, встречающего гостей, и он произнес слова, всплывшие из темных закоулков памяти:
— Кузина Мелани!
Голос Мелани что-то неясно прошелестел в ответ.