Скарлетт стояла, припав головой к Мамушкиной груди; последние слова Мамушки поразили ее слух: «Знай одно — свою ношу нести».
Именно эти слова монотонно стучали у нее в мозгу весь вечер, сводя ее с ума.
И сейчас у нее захолонуло сердце, когда она вспомнила, откуда они:
Еще день, еще два свою ношу нести
И не ждать ниоткуда подмоги.
Еще шаг, еще шаг по дорогам брести…
«И не ждать ниоткуда подмоги…» — эта строчка всплыла теперь в усталой памяти.
Неужели ее ноша никогда не станет легче?
И возвращение домой — это не благословенное утоление всех печалей, а еще новый груз ей на плечи?
Она выскользнула из объятий Мамушки и погладила ее по морщинистой щеке.
— Ласточка моя, что с вашими ручками!
— Мамушка взяла ее маленькие, натруженные, все в волдырях и ссадинах руки и глядела на них с ужасом и осуждением.
— Мисс Скарлетт, уж я ли не говорила вам, я ли вам не говорила, что настоящую леди всегда можно узнать по рукам… А личико-то у вас совсем потемнело от загара!
Бедная Мамушка, ей все еще бередят душу эти пустяки, хотя над головой ее прогремела война и она смотрела в глаза смерти!
Того и гляди, она, пожалуй, скажет, что молодой даме с волдырями на пальцах и веснушками на носу никогда не заполучить жениха!
Скарлетт поспешила ее опередить: — Мамушка, расскажи мне про маму.
Я не могу слышать, как о ней рассказывает папа.
Слезы брызнули из глаз Мамушки; она наклонилась и подняла бадейки с водой.
Молча поставила их возле кровати, откинула простыню и начала стаскивать ночные рубашки с Кэррин и Сьюлин.
Скарлетт смотрела на своих сестер в тусклом, мерцающем свете ночника и видела, что рубашка у Кэррин, хотя и чистая, но уже превратилась в лохмотья, а на Сьюлин — старый пеньюар из небеленого полотна, пышно отделанный ирландским кружевом.
Мамушка, молча роняя слезы, обтирала мокрой губкой исхудалые девичьи тела, а вместо полотенца пускала в ход обрывок старого передника.
— Мисс Скарлетт, это все Слэттери, эта никудышная, жалкая белая голытьба, дрянные, подлые людишки! Это они сгубили мисс Эллин.
Уж сколько я ей толковала, сколько толковала — нечего с ними связываться, одно зло от них, да уж больно она добрая была, никому не могла отказать в помощи.
— Слэттери? — с недоумением переспросила Скарлетт.
— А они здесь при чем?
— На них там напала эта самая хворь. — Мамушка показала тряпкой, с которой стекала вода, на обнаженные тела сестер.
— Эмми, старшая дочка мисс Слэттери, слегла, и мисс Слэттери принеслась как угорелая сюда, за мисс Эллин. Она ж всегда этак, случись у них чего.
Почему бы ей самой-то не повозиться со своими?
Мисс Эллин и так еле на ногах держалась.
А все ж таки пошла туда и ухаживала за Эмми.
А сама-то она уже тогда больна была.
Ваша мама, мисс Скарлетт, уже давно была больна.
Есть-то почитай что нечего было, что ни вырастим — все забирали для солдат.
А мисс Эллин ела как птичка.
И уж сколько я ей ни толковала, сколько ни толковала — бросьте вы возиться с этой белой голытьбой, да разве она меня слушала.
А когда Эмми пошла вроде на поправку, слегла мисс Кэррин.
Да, мэм, тиф пошел дальше и пришел сюда, и мисс Кэррин слегла, а за ней и мисс Сьюлин.
Ну, тут мисс Эллин принялась выхаживать их.
За рекой — янки, кругом стрельба, негры с полей что ни день бегут, и никто не знает, что с нами будет. Я думала — ума решусь.
А мисс Эллин — ну хоть бы что, такая ж, как всегда. Только о дочках очень тревожилась, что нету у нас ни лекарств, ничего.
И как-то раз — мы в ту ночь почитай что раз десять обтирали их, бедняжек, — она и говорит мне:
«Мамушка, я бы, — говорит, — продала бы, кажется, душу дьяволу за кусочек льда, чтобы положить на лоб моим дочкам».
Она сюда никого не пускала — ни мистера Джералда, ни Розу, ни Тину, никого, только меня, потому как я-то тифом раньше переболела.
А потом он свалил и ее, и я сразу увидала, мисс Скарлетт, что тут уж ничем не поможешь.
Мамушка выпрямилась и вытерла фартуком слезы.
— Ее сразу скрутило, и даже этот добряк — доктор-янки — ничего поделать не мог.
Она, мисс Скарлетт, не понимала ничего.
Я, бывало, кличу ее, кличу, говорю с ней, а она даже и не узнает своей Мамушки.
— А про меня.., она вспоминала? Звала меня?
— Нет, ласточка.