Она думала, что она опять в Саванне, опять девочка еще.
И не звала никого.
Дилси пошевелилась и опустила уснувшего ребенка себе на колени.
— Нет. Она звала, мэм.
Одного человека звала.
— Цыц ты! Заткни свою краснокожую пасть!
— Мамушка, дрожа от возмущения, повернулась к Дилси.
— Тише, Мамушка, тише!
Кого она звала, Дилси?
Папу?
— Нет, мэм. Не вашего папеньку.
Это было в ту ночь, когда жгли хлопок…
— Так хлопок сожгли? Весь?.. Что ты молчишь?
— Да, мэм, сгорел он.
Солдаты вытащили его из-под навеса на задний двор, подожгли и все кричали:
«Во какой у нас костер — самый большой во всей Джорджии!»
Урожай хлопка за три года — сто пятьдесят тысяч долларов, — все спалили одним махом!
— Светло было как днем. Даже здесь, наверху, в комнатах так стало светло — нитку можно было продеть в иголку.
Мы страсть как боялись, что и дом загорится. И когда в окнах-то засветилось, мисс Эллин села на постели и громко-громко крикнула — раз и потом другой:
«Филипп!
Филипп!»
Я такого имени отродясь не слыхала, но только это было чье-то имя и она, значит, звала кого-то.
Мамушка, окаменев, приросла к месту. Она сверлила глазами Дилси, а Скарлетт молча закрыла лицо руками.
Кто такой этот Филипп, какое отношение имел он к Эллин, почему призывала она его в свой смертный час?
Долгий путь от Атланты до Тары, который должен был привести ее в объятия Эллин, пришел к концу, и перед Скарлетт воздвиглась глухая стена.
Никогда уже больше не уснет она безмятежно, как ребенок, под отчим кровом, окруженная любовью и заботами Эллин, ощущая их на себе, словно мягкое пуховое одеяло.
Не было больше тихой пристани, и все казалось ненадежным и непрочным.
И не было пути ни назад, ни в сторону — тупик, глухая стена.
И ношу свою она не могла переложить на чьи-то другие плечи.
Отец стар и не в себе от горя; сестры больны; Мелани чуть жива; дети беспомощны, а кучка негров взирает на нее с детской доверчивостью, ходит за ней по пятам, твердо зная, что старшая дочь Эллин будет для всех столь же надежным оплотом, каким была ее мать.
За окном всходила луна, и в ее тусклом свете перед взором Скарлетт, подобная обескровленном телу (ее собственному, медленно кровоточащему телу), лежала обезлюдевшая, выжженная, разоренная земля.
Вот он, конец пути: старость, болезни, голодные рты, беспомощные руки, цепляющиеся за ее подол.
И она, Скарлетт О’Хара Гамильтон, вдова девятнадцати лет от роду, одна, одна с малюткой-сыном.
Так что же ей теперь делать?
Конечно, тетушка Питти и Бэрры в Мейконе могут взять к себе Мелани с младенцем.
Если сестры поправятся, родные Эллин должны будут — пусть даже им это не очень по душе — позаботиться о них.
А она и Джералд могут обратиться за помощью к дядюшкам Джеймсу и Эндрю.
Скарлетт поглядела на два исхудалых тела, разметавшиеся на потемневших от пролитой воды простынях.
Она не испытывала любви к Сьюлин и сейчас внезапно поняла это с полной отчетливостью.
Да, она никогда ее не любила.
Не так уж сильно привязана она и к Кэррин — все слабые существа не вызывали в ней симпатии.
Но они одной с ней плоти и крови, они частица Тары.
Нет, не может она допустить, чтобы они жили у тетушек, на положении бедных родственниц.
Чтобы кто-то из О’Хара жил у кого-то из милости, на чужих хлебах!
Нет, этому не бывать!
Так неужели нет выхода из этого тупика?
Ее усталый мозг отказывался соображать.
Она медленно, словно воздух был плотным, как вода, подняла руки и поднесла их к вискам.
Потом взяла тыквенную бутыль, установленную между стаканами и пузырьками, и заглянула в нее.
На дне оставалось еще немного виски — при этом тусклом свете невозможно было понять сколько.