В ногах у нее сидел Уэйд и слушал сказку.
Тишина, царившая в доме, невыносимо тяготила Скарлетт, слишком живо напоминая ей мертвую тишину опустошенной страны, через которую пробиралась она в долгий-долгий день бегства из Атланты.
Хоть бы корова или теленок замычали — так нет, молчат часами!
За окном не раздавалось щебета птиц, и даже шумное суматошное семейство пересмешников, из поколения в поколение жившее в глухо шелестящей кроне магнолии, примолкло в этот день.
Скарлетт придвинула низкое кресло поближе к распахнутому окну своей спальни и, задрав подол платья выше колен, опершись локтями о подоконник, сидела, глядя на подъездную аллею, на газон, на пустынный зеленый выгон за дорогой.
На полу возле кресла стояла бадейка с колодезной водой, и время от времени она опускала в нее воспаленную ступаю, кривясь от жгучей боли.
Так она сидела, уткнувшись подбородком в руки.
Именно теперь, когда ей нужно напрячь все силы, этот палец взял да нагноился!
Разве эти идиоты сумеют когда-нибудь поймать свинью!
Поросят и тех они ловили по одному целую неделю, а свинья вот уже вторую неделю гуляет себе на свободе.
Скарлетт была уверена, что пойди она с ними на болото, ей стоило бы только подоткнуть повыше подол, взять в руки веревку, и она в два счета заарканила бы эту свинью.
Ну, а что потом, после того, как свинья будет поймана, — если она будет поймана?
Что потом, когда они съедят и свинью, и ее приплод?
Жизнь-то будет продолжаться, а следовательно, не кончится и потребность в еде.
Надвигается зима, когда еды взять будет неоткуда, придут к концу даже несчастные остатки овощей с соседских огородов.
Надо запасти сушеных бобов, и сорго, и муки, и рису, и… и… Да мало ли чего еще.
Кукурузных и хлопковых семян для весеннего посева и из одежды кое-чего.
Откуда все это взять и чем» расплачиваться?
Она тайком обшарила у Джералда карманы, залезла в его шкатулку, но не обнаружила ничего, кроме пачки облигаций и трех тысяч долларов купюрами Конфедерации.
На это, пожалуй, все они могли бы один раз сытно пообедать, подумала она с иронией, ведь теперь эти деньги почти ничего не стоят.
Но будь даже у нее деньги и возможность купить на них продуктов, как доставить их сюда, в Тару?
Почему господь допустил, чтобы старая кляча издохла?
Будь у них хотя бы эта несчастная, сворованная Реттом скотина — все было бы подспорье!
А какие прекрасные, гладкие мулы брыкались у них на выгоне за дорогой! А какие красавицы были их упряжные лошади, и ее маленькая кобылка, и сестринские пони, и большой жеребец Джералда! Как он скакал, как летела у него из-под копыт земля! Ах, если бы сейчас хоть одного мула сюда — хоть самого что ни на есть упрямого!
Ладно, когда нога у нее заживет, она пойдет пешком в Джонсборо.
Ей еще никогда не доводилось совершать столь длинное путешествие пешком, но она его совершит.
Если даже янки выжгли дотла весь город, она, конечно, разыщет кого-нибудь и разузнает, где можно добыть продуктов.
Заострившееся личико Уэйда вдруг возникло у нее перед глазами.
Он все время твердит, что не любит ямса, все просит куриную ножку и риса с подливкой.
Залитый ярким солнечным светом сад внезапно потускнел, и деревья поплыли перед ее затуманившимся взором.
Скарлетт уронила голову на руки, стараясь сдержать слезы.
Плакать бесполезно теперь.
От слез может быть толк, когда рядом мужчина, от которого нужно чего-то добиться.
Она сидела, сжавшись в комочек, крепко зажмурив глаза, стараясь не разрыдаться, и в эту минуту до нее долетел стук копыт.
Но она не подняла головы.
Ей так часто чудилось, что она слышит этот звук, чуть не каждый день и каждую ночь, — так же, как чудился ей шорох платья Эллин… И как всегда, сердце ее в этот миг заколотилось, прежде чем она успела мысленно сказать себе:
«Не будь дурой».
Но быстрый стук копыт стал замедляться, лошадь перешла с галопа на шаг, и это, и ритмичный хруст гравия — все было слишком реально.
Кто-то подъехал верхом — может быть, от Тарлтонов или Фонтейнов?
Скарлетт подняла глаза.
В кавалерийском седле сидел янки.
Еще не осознав случившегося, она уже спряталась за занавеской и как завороженная смотрела на всадника сквозь дымчатые складки шелка, затаив дыхание от неожиданности и испуга.
Он мешковато сидел в седле — плотный мужчина в полурасстегнутом синем мундире; у него было грубое лицо и неопрятная черная борода.
Маленькие, близко посаженные глаза, щурясь от солнца, спокойно разглядывали дом из-под козырька жесткого синего кепи.
Когда он медленно спешился и закинул поводья на коновязь. Скарлетт наконец смогла вздохнуть — но так болезненно И резко, словно после удара под ложечку.
Янки! Янки с большущим пистолетом на боку!
А она одна в доме с тремя больными и с маленькими детишками!
Пока он не спеша шагал по дорожке, держа одну руку на кобуре, зыркая маленькими бусинками глаз вправо и влево, калейдоскоп беспорядочных видений закружился перед мысленным взором Скарлетт: перерезанные горла, надругательства над беззащитными женщинами, о которых шепотом повествовала тетушка Питтипэт, дома, обращенные в пепел вместе с умирающими людьми, дети, вздетые на штыки, чтобы не пищали, — все неописуемые ужасы, таящиеся в слове «янки».
Ее первым побуждением было спрятаться в чулане, заползти под кровать, спуститься по черной лестнице и броситься к болоту, зовя на помощь, — что угодно, лишь бы убежать.
Но тут скрипнули ступеньки крыльца под осторожной ступней, затем она услышала, как солдат крадучись вошел в холл, и поняла, что путь к отступлению отрезан.