Прощай!»
Придут янки и все сожгут!
В последний раз окинула Скарлетт взглядом родительский дом. Потом из болота под прикрытием леса ей суждено будет увидеть только, как рухнет охваченная огнем кровля и из облаков дыма выплывут очертания печных труб.
«Я не могу уйти отсюда, — подумала она, и у нее застучали зубы от страха.
— Я не могу покинуть тебя, дом.
Папа бы не ушел.
Он ведь сказал им: жгите его вместе со мной.
Пусть теперь сожгут тебя вместе со мной, потому что я тоже не могу тебя покинуть.
Ты — последнее, что у меня есть».
И когда решение было принято, страх сразу куда-то отступил, и осталось только леденящее чувство в груди, словно страх и погибшие надежды застыли там холодным сгустком.
Так она продолжала стоять, пока не услышала стук копыт на подъездной аллее, позвякивание уздечек и резкий голос, отдающий команду:
— Спешиться!
Тогда, быстро наклонившись к ребенку, прижавшемуся к ее ногам, она проговорила настойчиво, но необычно для нее мягко и нежно:
— Отпусти мою юбку, Уэйд, сыночек!
Беги скорей вниз и через задний двор к болоту — там Мамушка и тетя Мелли.
Беги скорей, милый, и ничего не бойся.
Услышав эти, такие непривычно ласковые слова, Уэйд поднял голову, и Скарлетт ужаснулась, увидев его глаза — глаза кролика, попавшего в силок.
«О, матерь божия! — взмолилась она.
— Не допусти его до припадка!
Нет, нет, только не перед янки!
Они не должны знать, что мы их боимся!»
И, чувствуя, как Уэйд лишь крепче вцепился в ее подол, произнесла твердо:
— Будь мужчиной, малыш.
Подумаешь, свора проклятых янки!
И она стала спускаться с лестницы им навстречу.
Шерман вел свои войска через Джорджию от Атланты к морю.
Позади лежали дымящиеся руины Атланты: покидая город, синие мундиры предали его огню.
Впереди на триста миль простиралась ставшая по существу беззащитной полоса земля, ибо остатки милиции и старики и подростки из войск внутреннего охранения явно в счет не могли.
Впереди лежали плодородные земли — плантации, служившие приютом женщинам, детям, старикам, неграм.
Янки шли, прочесывая пространства шириной в восемьдесят миль, все сжигая по дороге грабя.
Сотни домов стояли объятые пламенем, в сотнях домов раздавался стук сапог.
Но Скарлетт, глядя, как синие мундиры заполняют холл, не думала о том, что такова участь всего края.
Для нее это было чисто личное дело — злодеяние, направленное умышленно против нее и ее близких.
Когда янки ввалились в дом, она стояла в холле возле лестницы, держа на руках младенца, а из складок юбки торчала головка Уэйда, прижавшегося к ее ногам. Одни солдаты, толкая друг друга, бросились вверх во лестнице, другие стали вытаскивать мебель на крыльце вспарывать штыками и ножами обивку кресел, ища спрятанные драгоценности.
Наверху они тоже вспарывали тюфяки и перины, я вскоре в воздухе замелькали, поплыли пушинки и стали, кружась, мягко опускаться на пол, на волосы Скарлетт.
И бессильная ярость заглушала остатки страха в ее сердце, когда она беспомощно глядела, как вокруг, нее грабят и рушат.
Сержант — кривоногий, маленький, седоватый, с куском жевательного табака за щекой — подошел к Скарлетт, опередив своих солдат, смачно сплюнул на пол и частично ей на подол и сказал:
— Дайте-ка сюда, что это тут у вас, барышня.
Она забыла, что все еще держит в руке безделушки, которые хотела спрятать, я с усмешкой — достаточно презрительной, как казалось ей, чтобы не посрамить бабушки Робийяр, — швырнула их на пол, и последовавшая из-за них алчная схватка солдатни доставила ей своего рода злорадное удовольствие.
— Еще, если позволите, вот это колечко и сережки.
Скарлетт покрепче зажала младенца под мышкой, так что он оказался вниз лицом, отчего стал пунцовым и пронзительно завизжал, и отстегнула свадебный подарок Джералда — гранатовые серьги Эллин.
Потом сняла с пальца кольцо с большим сапфиром — подарок Чарльза в день помолвки.
— Не бросайте.
Давайте их сюда, — сказал сержант, протягивая руку.
— Эти шельмы уже хорошо успели поживиться.
Ну, что у вас есть еще?
— Его зоркий взгляд скользнул по ее корсажу.
На мгновение у Скарлетт остановилось сердце. Она уже чувствовала, как грубые руки касаются ее груди, распускают шнуровку.
— Больше у меня ничего нет, но у вас, кажется, положено обыскивать свои жертвы?
— Ладно, поверю вам на слово, — добродушно ответил сержант и отвернулся, сплюнув еще разок.