Скарлетт вернула ребенка в нормальное положение и стала успокаивать его, покачивая; рука ее нащупала припеленутый бумажник, и она возблагодарила бога за то, что у Мелани есть ребенок, а у ребенка — пеленки.
В верхних комнатах слышен был топот сапог, негодующий скрип передвигаемой мебели, звон разбиваемого фарфора я зеркал, грубая брань, изрыгаемая, когда ничего не удавалось обнаружить.
С заднего двора неслись громкие кряки:
— Гони их сюда!
Не упусти! — И отчаянное кудахтанье кур, кряканье уток и гогот гусей.
Скарлетт вся сжалась, словно от боли, когда услышала неистовый визг резко оборвавший его выстрел, я поняла, что свинью убили.
Черт бы побрал Присси!
Она убежала и бросила свинью.
Хоть бы уж поросята уцелели!
Только бы все благополучно добрались до болота!
Но ничего же ведь не известно.
Она недвижно стояла в холле, а мимо нее с криком, с руганью бегали солдаты.
Уэйд не разжимал вцепившихся в ее юбку скрюченных от страха пальчиков.
Она чувствовала, как он дрожит всем телом, прижимаясь к ней, но не могла заставить себя поговорить с ним, успокоить его.
Не могла заставить себя произвести ни слова, не могла обрушиться на янки ни с гневом, ни с мольбами, ни с угрозами.
Могла только благодарить бога за то, что хотя еще держат ее и у нее хватает сил стоять с высоко поднятой головой.
Но когда кучка бородатых солдат с грохотом спустилась по лестнице, таща награбленное добро, какое подвернулось им под руку, и она увидела в руках одного из них саблю Чарльза, с губ ее против воли сорвался кряк.
Эта сабля принадлежала теперь Уэйду.
Это была сабля его отца, а прежде — деда, и Скарлетт подарила ее сыну в этом году в день его рождения.
Они устроили тогда маленькую торжественную церемонию, и Мелани расплакалась — от гордости, от умиления, от грустных воспоминаний, — поцеловала Уэйда я сказала, что он должен вырасти храбрым солдатом, как его отец и дедушка.
Уэйд очень гордился этим подарком и частенько залезал на стол, над которым висела на стене сабля, чтобы погладить ее.
Скарлетт нашла в себе силы молча смотреть на то, как чужие, ненавистные руки выносят из дома принадлежащие ей вещи, любые вещи, но только не это — не предмет гордости ее маленького сынишки.
Уэйд, выглядывавший из-за юбок, услыхал ее крик, обрел голос и отвагу и громко, горестно всхлипнул, указывая ручонкой на саблю:
— Моя!
— Этого вы не можете взять! — решительно сказала Скарлетт, протягивая к сабле руку.
— Не могу? Вот как? — произнес невысокий солдат, державший саблю, и нагловато ухмыльнулся ей в лицо.
— Еще как могу!
Это сабля мятежника!
— Нет.., нет.
Она сохранилась с Мексиканской войны.
Вы не имеете права ее брать — это сабля моего маленького сына.
Она принадлежала его деду.
О, капитан! — воскликнула Скарлетт, оборачиваясь к сержанту. — Пожалуйста, прикажите вашему солдату вернуть мне саблю.
Сержант, довольный неожиданным повышением в чине, шагнул вперед.
— Дай-ка мне глянуть на эту саблю, Боб, — сказал он.
Невысокий солдат нехотя протянул ему саблю.
— Тут эфес из чистого золота, — сказал он.
Сержант повертел саблю в руках, луч солнца упал на эфес, на выгравированную на нем надпись, и он громко прочел ее вслух:
— «Полковнику Уильяму Р.
Гамильтону. От штаба полка.
За храбрость.
Буэна-Виста.
1847».
— Ого! — воскликнул сержант.
— Я сам дрался при Буэна-Виста, леди.
— Да ну? — холодно произнесла Скарлетт.
— А как же!
Жаркое было дело, доложу я вам.
В эту войну я таких схваток не видал, как в ту.
Так эта сабля принадлежала деду этого мальца?