— Да.
— Ну, пусть она останется у него, — сказал сержант, удовлетворенный доставшимися ему драгоценностями и безделушками, которые он увязал в носовой платок.
— Но эфес же из чистого золота, — никак не мог успокоиться солдат-коротышка.
— Мы оставим ей эту саблю на память о нас, — усмехнулся сержант.
Скарлетт взяла у него саблю, даже не поблагодарив.
Почему она должна благодарить этих грабителей, если они возвращают ей ее собственность?
Она стояла, прижав саблю к груди, а кавалерист-коротышка все еще спорил и пререкался с сержантом.
— Ну, черт побери, эти проклятые мятежники еще меня попомнят! — выкрикнул под конец солдат, когда сержант, потеряв терпение, сказал, чтобы он перестал ему перечить и проваливал ко всем чертям.
Солдат отправился шарить по задним комнатам, а Скарлетт с облегчением перевела дух.
Янки ни словом не обмолвились о том, чтобы сжечь дом.
Не сказали ей убираться вон, пока они его не подожгли.
Быть может.., быть может… Солдаты продолжали собираться в холле — одни спускались из верхних комнат, другие входили со двора.
— Есть что-нибудь? — спросил сержант.
— Одна свинья, несколько кур и уток.
— Немного кукурузы, ямса и бобов.
Эта дикая кошка верхом на лошади, которую мы видели на дороге, успела их тут предупредить, будьте уверены.
— Рядовой Пол Ривер, что у тебя?
— Да почти что ничего, сержант.
Нам остались одни объедки.
Поехали быстрей дальше, пока вся округа не прознала, что мы здесь.
— А ты смотрел под коптильней?
Они обычно там все закапывают.
— Да нет тут коптильни.
— А в хижинах негров пошарил?
— Там ничего, окромя хлопка.
Мы его подожгли.
Скарлетт мгновенно припомнились долгие дни на хлопковом поле под палящим солнцем, невыносимая боль в пояснице, натертые плечи… Все понапрасну.
Хлопка больше не было.
— Чтой-то у вас нет ничего, а, леди?
— Ваши солдаты уже побывали здесь до вас, — холодно сказала Скарлетт.
— Верно.
Мы тоже были в этих краях еще в сентябре, — сказал один из солдат, вертя что-то в пальцах.
— А я и позабыл.
Скарлетт увидела, что он разглядывает золотой наперсток Эллин.
Как часто поблескивал он на пальце Эллин, занятой рукодельем!
Вид наперстка воскресил рой мучительных воспоминаний о тонких бледных руках с этим наперстком на пальце.
А теперь он лежал на грязной, мозолистой ладони этого чужого человека и скоро отправится в путь на север, где какая-нибудь янки будет щеголять этой краденой вещью — наперстком Эллин!
Скарлетт опустила голову, чтобы враги не увидели ее слез, и они тихонько покатились по щекам и закапали на личико младенца.
Сквозь застилавшую глаза пелену она видела, как солдаты двинулись к выходу, слышала, как сержант громким, хриплым голосом отдавал команду.
Янки уходили, дом остался цел, но истерзанная воспоминаниями об Эллин Скарлетт уже не находила в себе сил радоваться.
Удалявшееся позвякивание сабель и стук копыт не принесли ей облегчения, и она стояла, совсем вдруг обессилев, равнодушная ко всему, и слышала, как они отъезжают, нагрузившись краденым, — увозят одежду, одеяла, картины, кур, уток, свинью…
Потом в носу у нее защекотало от дыма и запаха гари, и она безучастно обернулась: ей уже не было дела до хлопка, страшное напряжение сменилось апатией.
В открытые окна столовой она видела дым, медленно ползущий из негритянских хижин.
Это разлетался по ветру хлопок.
Это разлетались по ветру деньги, которые должны были пойти в уплату налогов и прокормить их в зимние холода.
А ей оставалось только смотреть, как они тают, спасти их она не могла.
Ей доводилось видеть и раньше, как горит хлопок, и она знала — справиться с этим огнем нелегко, даже если за дело берутся мужчины.
Хорошо еще, что хижины расположены вдали от дома.
И хорошо еще, что нет ветра: ни одна искра не долетит до крыши.
Внезапно она обернулась и замерла; все тело ее напряглось, словно у пойнтера, делающего стойку. Расширенными от ужаса глазами она смотрела в глубь крытого перехода, ведущего в кухню.