Всякий раз, когда я отдаю какому-нибудь бедняге свою порцию, и думаю о том, что, быть может, где-то там на Севере какая-то женщина, повстречав моего Эшли на пути, делится с ним своим обедом, и это дает ему силы брести домой, ко мне.
«Моего Эшли».
«Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе».
Скарлетт молча отвела глаза.
Но после этого разговора Мелани заметила, что на столе стало появляться больше еды, даже если присутствовали посторонние, хотя Скарлетт по-прежнему жалела для них каждый кусок.
Если солдаты были слишком больны — а такие забредали к ним частенько — и не могли двинуться дальше, Скарлетт весьма и весьма неохотно предоставляла им постель.
Каждый больной был лишним ртом, который приходилось кормить.
И кто-то должен был за ним ухаживать — значит, одним работником меньше на прополке, на пахоте, на огороде, на возведении ограды.
Раз какой-то верховой, направлявшийся в Фейетвилл, оставил у них на крыльце совсем юного парня со светлым пушком над верхней губой: юноша этот валялся у дороги без сознания, и верховой перекинул его через седло и привез в ближайшую усадьбу — в Тару.
Все подумали, что это, верно, один из тех курсантов, которые были призваны в армию, когда Шерман повел наступление на Милледжвилл, но узнать наверное им ничего не удалось, так как юноша умер, не приходя в сознание, а содержимое карманов не помогло установить его личность.
Это был пригожий мальчик, по-видимому, из родовитой семьи, и, быть может, где-то дальше к Югу какая-то женщина день и ночь глядела на дорогу, гадая, скоро ли он вернется домой, — совершенно так же, как Скарлетт и Мелани в безумной надежде вглядывались в каждую бородатую фигуру, появлявшуюся на аллее, ведущей к дому.
Они похоронили юношу на своем семейном кладбище, рядом с тремя маленькими братьями О’Хара, и пока Порк засыпал могилу, Мелани отчаянно рыдала, думая о том, что, быть может, какой-нибудь чужой человек сделает то же для ее Эшли.
Так же как и этот безвестный юноша, попал к, ним и Уилл Бентин — он был без сознания, когда однополчанин привез его в Тару, перекинув через луку седла.
Уилл погибал от пневмонии, и, укладывая его в постель, женщины со страхом думали, что он разделит участь безымянного солдата, погребенного на их кладбище.
У него было изжелта-бледное малярийное лицо, какие нередко встречаются среди малоимущего населения Южной Джорджии, светлые рыжеватые волосы и почти бесцветные голубые глаза, хранившие кроткое и терпеливое выражение, даже когда он бредил.
Одна нога у него была ампутирована до колена, и на культе держался кое-как обструганный деревянный обрубок.
Всем было ясно, что он из небогатой семьи, — точно так же как никто не сомневался, что юноша, которого они недавно похоронили, явно был сыном какого-нибудь плантатора.
Откуда пришла к ним эта уверенность, никто из женщин не смог бы объяснить.
Уилл был так же грязен и небрит и так же обовшивел, как многие джентльмены из хороших семей, попадавшие к ним в поместье.
А речь его в бреду была отнюдь не менее правильна, чем язык близнецов Тарлтонов.
И все же подобно тому, как они умели мгновенно отличать породистую лошадь от полукровки, так и здесь все инстинктивно почувствовали. Что Уилл — человек не из их среды.
Впрочем, это никак не мешало им прилагать все силы к тому, чтобы спасти ему жизнь.
Изнуренный годом заключения в тюрьме, измученный длинным переходом на плохо пригнанной деревянной ноге, он уже не имел сил бороться с пневмонией и день за днем в бреду снова и снова переживал все битвы, стонал и пытался вскочить с постели.
Но ни разу за все время не позвал он к своему ложу ни матери, ни жены, ни сестры, ни возлюбленной, и это очень встревожило Кэррин.
— У каждого человека должны быть какие-то близкие, — говорила она.
— А у этого словно бы нет ни единой родной души на всем белом свете.
Однако, несмотря на истощение, организм у него оказался крепким, и хороший уход помог ему преодолеть болезнь.
Настал день, когда в бледно-голубых глазах стало заметно отчетливое восприятие действительности, и взгляд его упал на Кэррин: она сидела возле его постели, перебирая четки, и лучи утреннего солнца играли в ее белокурых волосах.
— Значит, вы все же не приснились мне, — произнес он своим глуховатым, бесцветным голосом.
— Надеюсь, я не доставил вам слишком много хлопот, мэм?
Выздоровление его подвигалось туго; день за днем он тихо лежал, глядя на магнолия за окном, и присутствие его почти не ощущалось в доме.
Кэррин прониклась к нему симпатией; его тихая необременительная немногословность импонировала ей.
И нередко в знойные послеполуденные часы она подолгу молча просиживала у его постели, отгоняя мух.
Кэррин вообще была молчалива в эти дни: тоненькая, хрупкая, она неслышно, как привидение, двигалась по дому, выполняя те работы, которые были ей под силу.
И много молилась, ибо стоило Скарлетт без стука заглянуть к ней в комнату, как она неизменно заставала Кэррин коленопреклоненной возле кровати.
Зрелище это всякий раз вызывало досаду у Скарлетт, считавшей, что время молитв прошло.
Если бог нашел нужным так их покарать, значит, он прекрасно обходится без их молитв.
У Скарлетт религия всегда носила характер сделки.
Она обычно обещала богу вести себя хорошо в обмен на те или иные его милости.
Но бог, по ее мнению, то и дело нарушал условия сделки, и теперь она чувствовала себя свободной от любых обязательств по отношению к нему.
И всякий раз, застав Кэррин в молитве на коленях, в то время как той надлежало вздремнуть после обеда или заняться починкой белья, она злилась, считая, что сестра увиливает от участия в совместных трудах.
Примерно это она и сказала Уиллу Бентину как-то вечером, когда он уже стал вставать с постели, и была немало поражена, услышав в ответ такие, произнесенные бесцветным глуховатым голосом слова:
— Не трогайте ее, мисс Скарлетт.
Это приносит ей утешение.
— Утешение?
— Конечно. Она молится за вашу матушку и за него.
— За кого Это — «за него»?
Бело-голубые глаза без удивления поглядели на нее из-под рыжеватых ресниц.
Ничто, по-видимому, не могло ни удивить, ни взволновать Уилла Бентина.
Быть может, он видел слишком много неожиданного и непредставимого, чтобы сохранить способность изумляться.