Порой у нее мелькала мысль, что, не будь он человеком низкого происхождения и обладай хоть крупицей самолюбия, он бы вернулся к родному очагу, даже если этого очага больше не существует.
И тут же она принималась мысленно жарко молить судьбу о том, чтобы он оставался с ними как можно дольше.
Насколько же легче жить, когда в доме ость мужчина.
И будь у Кэррин чуть больше мозгов, чем у мыши, думала Скарлетт, она заметила бы, что Уилл к ней неравнодушен.
Скарлетт была бы бесконечно благодарна Уиллу, если бы он посватался к Кэррин.
Конечно, до войны Уилла никак нельзя было бы счесть подходящей партией для Кэррин.
Он не принадлежал к клану плантаторов, хотя и к белой голытьбе его никто бы тоже не причислил.
Он был просто небогатый фермер, не шибко образованный, говоривший и писавший с грамматическими ошибками и начисто лишенный того светского лоска, который в глазах всех О’Хара был неотъемлемой принадлежностью джентльмена.
Сказать по правде, Скарлетт не раз задавала себе этот вопрос — можно ли считать Уилла джентльменом, и пришла к заключению, что нельзя.
Мелани горячо защищала его: человек с таким добрым сердцем, такой внимательный к людям — это врожденный джентльмен, утверждала она.
Скарлетт понимала, что Эллин упала бы в обморок при одной мысли, что ее дочь может сочетаться браком с человеком, подобным Уиллу, но это тоже не тревожило Скарлетт: волей-неволей ей слишком часто приходилось пренебрегать заповедями Эллин.
Мужчин было мало, а девушкам надо же было выходить за кого-то замуж, да и поместью требовалась мужская рука.
Но Кэррин, все глубже и глубже погружавшаяся в свой молитвенник и с каждым днем все больше терявшая связь с реальным миром, относилась к Уиллу тепло, как к брату, и он стал для нее чем-то столь же привычным, как Норк.
«Будь у Кэррин хоть искра благодарности в душе за все, что я для нее сделала, — с горечью думала Скарлетт, — она бы вышла за Уилла замуж и не позволила бы ему уехать от нас.
Так нет, она будет вечно убиваться по этому глупому мальчишке, у которого, верно, и в мыслях-то никогда ничего серьезного по отношению к ней не было».
Но так или иначе, Уилл продолжал жить в их доме — по каким причинам, Скарлетт не знала, — и чисто деловые отношения, установившиеся между ними, были ей приятны и вполне ее устраивали.
К повредившемуся умом Джералду Уилл проявлял глубочайшую почтительность, но подлинной главой дома была в его глазах Скарлетт.
Она одобрила его план отдать внаймы лошадь, хотя это на какое-то время лишало их средства передвижения.
Конечно, больше всех это огорчит Сьюлин.
Ведь самым большим удовольствием для нее было проехаться с Уиллом в Джонсборо или Фейетвилл, когда он отправлялся туда по делам.
Одетая с бору да с сосенки — во все, что оставалось лучшего у женской половины обитателей Тары, — она наносила визиты друзьям, собирала новости со всей округи и начинала снова чувствовать себя мисс О’Хара из поместья Тара.
Она никогда не упускала случая удрать с плантации и покрасоваться среди людей, которым не было известно, что она самолично застилает постели и полет огород.
«Мисс Гордячке придется две недели посидеть дома, — думала Скарлетт, — а нам, хочешь не хочешь, потерпеть ее нытье и воркотню».
Мелани с ребенком на руках тоже вышла на крыльцо, расстелила на полу старое одеяльце и посадила на него Бо, чтобы дать ему поползать.
Получив очередное письмо Эшли, Мелани либо радостно распевала, сияя от счастья, либо впадала в состояние беспокойного тоскливого ожидания.
Но и ликующая и подавленная, она пугала своей бледностью и худобой.
Без единой жалобы она выполняла свою долю работ, хотя здоровье никак не возвращалось к ней.
Старый доктор Фонтейн определил ее болезнь как женское недомогание и в полном согласии с доктором Мидом заявил, что ей вообще не следовало иметь детей.
Он без стеснения предрек, что еще одни роды убьют ее.
— Сегодня в Фейетвилле мне попалась на глаза одна весьма занятная штучка, — сказал Уилл.
— Я подумал, что вам, сударыня, будет интересно это увидеть, и решил прихватить ее с собой.
— Порывшись в заднем кармане брюк, он вытащил обшитый лыком коленкоровый бумажник, который смастерила для него Кэррин, и достал оттуда денежную купюру Конфедерации.
— Если вам кажется, — Уилл, что в деньгах Конфедерации есть что-то занятное, то я никак не разделяю вашего мнения, — резко сказала Скарлетт, так как один вид этих денег приводил ее в исступление.
— У папы в сундуке лежит этих бумажек на три тысячи долларов, и Мамушка давно рвется заклеить ими дыры на чердаке, чтобы там не гулял сквозняк.
И, пожалуй, я так и сделаю Тогда, по крайней мере, от них будет какой-то толк.
— «Державный Цезарь, обращенный в тлен…» — пробормотала Мелани с грустной улыбкой.
— Не нужно, Скарлетт, не делай этого.
Сохрани их для Уэйда.
Он, когда подрастет, будет гордиться ими.
— Насчет державного Цезаря я ничего не слыхал, — терпеливо промолвил Уилл, — а вот то, что вы сказали насчет Уэйда, мисс Мелли, — так ведь и я как раз о том же.
Тут на обороте наклеен стишок.
Я знаю, мисс Скарлетт не больно жалует стихи, но мне казалось, эти могут прийтись ей по душе.
Он перевернул купюру.
С оборотной стороны на нее был наклеен кусок оберточной бумаги, исписанный бледными самодельными чернилами.
Уилл откашлялся и неторопливо прочел:
— Называется:
«Стихи на оборотной стороне денежной купюры Конфедерации»:
Это знак, не имеющий больше цены, — Сохрани его, друг дорогой, Это символ когда-то прекрасной страны, Разоренной жестокой рукой. Да поведает он свой печальный рассказ Том, кто память хранит о былом, О земле — колыбели священной для нас, О грозе, полыхавшей огнем. note 10
— О какие прекрасные, какие волнующие слова! — воскликнула Мелани.
— Нет, Скарлетт, ты не должна позволять Мамушке заклеивать деньгами щели на чердаке.