Это спасало ее от возможности получить нагоняй и в то же время позволяло вполне недвусмысленно высказывать свое мнение.
Вошел Порк с тарелками, прибором и салфеткой.
Следом за ним, застегивая на ходу белую полотняную куртку, спешил Джек, маленький десятилетний негритенок. Он держал в руке самодельное орудие для отпугивания мух в виде тонкой жерди длиной в два его роста, с привязанными к ней узкими подосками газетной бумаги.
У Эллин имелось очень красивое опахало из павлиньих перьев, но им пользовались лишь в особо торжественных случаях, и то лишь после небольшой домашней междоусобицы, ибо Порк, кухарка и Мамушка считали, что перья павлина приносят несчастье.
Эллин опустилась на стул, который поспешил пододвинуть ей Джералд, и четыре голоса атаковали ее разом:
— Мама, у меня на бальном платье отпоролись кружева, а я хотела надеть его завтра, когда мы поедем в Двенадцать Дубов.
Может быть, ты починишь?
— Мама, новое платье Скарлетт гораздо красивее моего, и вообще я выгляжу ужасно в розовом.
Почему бы ей не надеть мое розовое, а я надену ее зеленое.
Ей розовый цвет к лицу.
— Мама, можно, я завтра тоже останусь на танцы?
Мне ведь уже тринадцать…
— Ну, доложу я вам, миссис О’Хара… Тише вы, трещотки, пока я не надрал вам уши!..
Кэйд Калверт был сегодня утром в Атланте… Вы дадите мне слово сказать или нет?.. И говорит, что все там в страшном волнении и только и разговору что о войне, военных учениях и формировании войсковых частей.
И вроде бы, если верить слухам, в Чарльстоне решили не давать больше спуску янки.
Эллин устало улыбнулась, слушая эту разноголосицу, и, как подобает почтительной супруге, первому ответила Джералду.
— Если наиболее достойные люди Чарльстона придерживаются такого мнения, то я полагаю, что и мы не заставим себя ждать и присоединимся к ним, — сказала она, ибо была воспитана в убеждении, что, за исключением Саванны, самая лучшая и самая родовитая часть населения континента сосредоточена в этом маленьком портовом городке, и убеждение это, кстати сказать, полностью разделялось самими чарльстонцами.
— Нет, Кэррин, пока нельзя, моя дорогая.
В будущем году ты будешь носить длинные платья и танцевать на балах, и эти розовые щечки еще ярче разрумянятся от удовольствия.
Ну, не надувай губок, детка!
Ты же можешь поехать на барбекю и даже остаться на ужин, понимаешь? Но никаких балов, пока тебе не сравнялось четырнадцати.
— Принеси мне твое платье, Скарлетт. Я пришью кружева, когда мы встанем из-за стола.
— Мне не нравится твой тон, Сьюлин.
Твое розовое платье очень красиво, и цвет этот ничуть не меньше идет тебе, чем зеленый — Скарлетт.
Но я разрешаю тебе надеть завтра мое гранатовое колье.
Сьюлин за спиной матери торжествующе показала Скарлетт нос, ибо та собиралась выпросить колье для себя.
Скарлетт в ответ высунула язык.
Сьюлин страшно злила Скарлетт своим постоянным хныканьем и эгоизмом и не, раз получала бы от Скарлетт затрещину, не будь умиротворяющая рука Эллин всегда начеку.
— А теперь, мистер О’Хара, я хотела бы узнать подробнее, что, по словам мистера Калверта, происходит в Чарльстоне, — сказала Эллин.
Скарлетт прекрасно понимала, что мать нисколько не интересуется ни войной, ни политикой, считая их чисто мужским делом, в которое ни одна умная женщина не должна: совать нос.
Но Джералд любил порассуждать на эти темы, а Эллин была неизменно внимательна к мужу и готова сделать ему приятное, г Пока Джералд выкладывал свои новости.
Мамушка поставила перед хозяйкой прибор, подала золотистые гренки, грудку жареного цыпленка и желтый яме, от которого поднимался в воздух пар, а из разреза капало растопленное масло.
Мамушка ущипнула Джека, и он поспешно принялся за дело — бумажные ленты медленно поплыли вверх и вниз за спиной Эллин.
Мамушка стояла: возле хозяйки, пристально следя за каждым подцепленным на вилку и отправленным в рот куском, словно вознамерившись силой своего взгляда пропихнуть еду в пищевод, если Эллин вздумает отлынивать.
Эллин прилежно поглощала пищу, но Скарлетт видела, что мать от усталости даже не замечает, что она ест.
И только непреклонное выражение лица Мамушки заставляло ее не бросать вилку.
Но вот с едой было покончено, и хотя Джералд еще не перестал громить этих жуликов-янки, требующих освобождения негров и не желающих ни единого пенни заплатить за их свободу, Эллин поднялась из-за стола.
— Будем читать молитву? — без особого энтузиазма спросил Джералд.
— Да, час поздний.
Уже десять бьет. — Часы, немного похрипев, пробили десять, — Кэррин давно пора в постель.
Порк, пожалуйста, лампу пониже. Мамушка, мой молитвенник.
Повинуясь сердитому шепоту Мамушки, Джек поставил свое опахало в угол и принялся убирать посуду, а Мамушка извлекла из ящика буфета старенький молитвенник Эллин.
Порк, став на цыпочки, немного отпустил цепочку лампы, чтобы свет переместился с потолка на стол.
Эллин, расправив юбку, опустилась на колени, положила раскрытый молитвенник на край стола, и сложенные для молитвы руки ее легли поверх молитвенника.
Джералд стал на колени рядом с ней, а Скарлетт и Сьюлин заняли свои места по другую сторону стола, подоткнув пышные юбки под колени, чтобы не так больно было стоять на твердом полу.
Кэррин из-за ее маленького роста трудно было дотягиваться до стола, и она стала на колени возле стула, положив руки на сиденье.
Эта поза вполне ее устраивала, давая возможность незаметно для материнского глаза вздремнуть во время чтения молитвы.
Шелест и шорохи в холле возвестили о том, что слуги преклонили колени за раскрытыми дверями столовой. Слышно было, как Мамушка громко кряхтит, опускаясь на колени. Порк, и коленопреклоненный, держался прямо, словно шест проглотил: горничные Роза и Тина опустились на колени очень грациозно, широко раскинув по полу пестрые ситцевые юбки. Лицо кухарки под белоснежной повязкой казалось еще более темным и худым. Джек, у которого уже слипались глаза, все же нашел в себе достаточно соображения, чтобы устроиться подальше от Мамушкиных щипков.
Черные глаза слуг выжидательно блестели, так как ежевечерняя молитва вместе с белыми господами всегда была для них главным событием дня.
Древние образы литании с их восточной красочностью оставались для них малопонятными, но они задевали какие-то струны в их душе, заставляя покачиваться в такт, когда они повторяли следом за Эллин: