Это была приветливая, общительная семья, очень расположенная к своим соседям и особенно к девочкам О’Хара.
Точнее говоря — к Сьюлин и Кэррин.
Ни одна девушка во всей округе — разве что за исключением глупышки Кэтлин Калверт не испытывала симпатии к Скарлетт О’Хара.
Летом пикники и балы устраивались в округе почти каждую неделю, но рыжеволосые Тарлтоны, с их непревзойденной способностью веселиться от души, радовались любому балу и любому пикнику так, словно он был первым в их жизни.
Они с трудом разместились в коляске — эти четыре миловидные цветущие девушки в пышных платьях с кринолинами и воланами, никак не вмещавшимися в экипаж и торчащими над колесами, в больших соломенных шляпах, украшенных розами и завязанных под подбородком черными бархатными лентами, с зонтиками в руках то и дело приходившими в столкновение из-за недостатка места Все оттенка рыжих кудрей выглядывали из-под шляп: ярко-рыжие — у Хэтти, светлые, рыжевато-золотистые — у Камиллы каштановые, отливающие бронзой, у Рэнды и почти морковной, красные у маленькой Бетси.
— Какой прелестный рой бабочек, мэм, — галантно произнес Джералд, поравнявшись с коляской.
— Но всем им далеко до их матушки.
Золотисто-карие глаза миссис Тарлтон насмешливо округлились но она так задорно закусила нижнюю губу, что это можно было принять за поощрение, и дочки закричали хором, перебивая — Ма, перестань строить глазки мистеру О’Хара, не то мы все расскажем папе!
— Право же, мистер О’Хара, стоит появиться интересному мужчине, вроде вас, как она тут же старается его у нас отбить!
Скарлетт смеялась их шуткам вместе со всеми, но, как всегда фамильярное обращение тарлтонских барышень со своей матерью шокировало ее.
Они держали себя с ней, как с ровней, словно ей тоже было от силы шестнадцать лет.
Одна мысль о том, что можно разговаривать в таком тоне с Эллин, казалась Скарлетт кощунственной.
И все же… и все же было что-то необыкновенно притягательное в отношениях, существовавших между миссис Тарлтон и ее дочками: они ведь боготворили мать, хотя и позволяли себе подтрунивать над ней и критиковать ее и дразнить.
Нет, конечно, — заговорило в Скарлетт тотчас пробудившееся чувство привязанности, — это вовсе не значит, что такая мать, как миссис Тарлтон, кажется ей чем-то лучше Эллин… Просто забавно было бы пошалить и порезвиться с мамой.
Но она устыдилась такой мысли, почувствовав даже в этом какое-то неуважение к Эллин.
Она знала, что ни под одну из этих соломенных шляпок, колыхавшихся там, над коляской, подобные мысли никогда не заползают, и чувство досады и неясного беспокойства охватило ее, как бывало всякий раз, когда она замечала свою несхожесть с другими.
Наделенная от природы живым, но неспособным к анализу умом, она все же подсознательно чувствовала, что взбалмошные, как дикие кошки, и своевольные, как необъезженные кобылицы, девочки Тарлтон отличаются вместе с тем какой-то необычайной цельностью.
И отец и мать их были уроженцами Джорджии, Северной Джорджии, прямыми потомками пионеров этого края.
Это придавало им уверенность в себе и устойчивость их образу жизни.
Они инстинктивно, но так же отчетливо, как Уилксы, знали, к чему стремятся, только стремления их были направлены совсем на другое. Их никогда не раздирали противоречия, так часто терзавшие Скарлетт, в жилах которой кровь сдержанной, утонченной аристократки восточного побережья Атлантики смешалась с кровью жизнелюбивого, смышленого ирландского земледельца.
Скарлетт, преклонявшейся перед матерью и обожествлявшей ее, хотелось порой растрепать ей прическу и какой-нибудь дерзостью вывести ее из себя.
И вместе с тем она понимала, что одно несовместимо с другим.
Двойственность ее проявлялась также и в том, что ей хотелось казаться своим поклонникам хорошо воспитанной, утонченной молодой леди и в то же время — этаким задорным бесенком, который не прочь позволить поцеловать себя разок-другой.
— А где же Эллин? — спросила миссис Тарлтон.
— Ей надо уволить нашего управляющего, и она осталась дома, чтобы принять у него отчет.
А где сам и мальчики?
— Они уже давно ускакали в Двенадцать Дубов — дегустировать пунш, достаточно ли он, видите ли, крепок.
Можно подумать, что до завтрашнего утра у них не хватит на это времени. Придется попросить Джона Уилкса, чтобы он пристроил их куда-нибудь на ночь, хоть в конюшню.
Пять пьяных мужчин в доме — это, знаете ли, тяжеловато для меня.
С тремя я еще могу управиться, но уж…
Джералд поспешил переменить предмет разговора.
Он чувствовал, как дочки хихикают у него за спиной, вспоминая, в каком состоянии возвратился домой их отец от Уилксов с последнего пикника прошлой осенью.
— А почему вы сегодня не в седле, миссис Тарлтон?
Я вас как-то не привык видеть без вашей Нелли.
Вы же настоящая Бавкирия.
— Валькирия вы, может быть, хотели сказать, мой дорогой неуч, — воскликнула миссис Тарлтон, ловко подражая его ирландскому говору.
— Так как на Бавкиду-то я уж никак не похожа, разумеется.
Это была не женщина, а цветочек.
— Ну, Валькирия так Валькирия, какая разница, — ничуть не смутившись своей ошибки, отвечал Джералд.
— Я хочу сказать, что когда вы на охоте и гоните собак, так любой мужчина позавидует вашей посадке и вашему голосу.
— Ну, что, мама, получила? — сказала Хэтти.
— Сколько раз я тебе говорила, что ты дерешь глотку, как команч, стоит тебе завидеть лисицу.
— Да ты визжишь еще громче, когда няня моет тебе уши, — не осталась в долгу миссис Тарлтон.
— А ведь тебе шестнадцать стукнуло!
Ну, а не в седле я потому, что Нелли сегодня утром, ожеребилась.
— Вот как! — с неподдельным интересом воскликнул Джералд — страстный, как все ирландцы, лошадник, и у него заблестели глаза, а Скарлетт снова была шокирована, невольно сравнив миссис Тарлтон со своей матерью.
Ведь для Эллин кобылы никогда не жеребятся, а коровы не телятся, да, в сущности, и куры едва ли несут яйца.
Эллин полностью игнорировала эти факты жизни.
Ну, а миссис Тарлтон вовсе не свойственна была такая стыдливость.
— И кто у нее — кобылка?