Она тряхнула головой.
Почувствовала, как жаркой волной обдало ее всю с головы до пят.
— Никогда, никогда!
Я люблю вас, и я знаю, что и вы тоже… Потому что… — Внезапно она умолкла, пораженная глубиной страдания, написанного на его лице.
— Эшли, но вы же любите меня, любите, правда?
— Да, — проговорил он глухо.
— Да, люблю.
Скажи он, что она ему ненавистна, и даже эти слова, верно, не испугали бы ее так.
Она, онемев, вцепилась в его рукав.
— Скарлетт, — сказал он, — расстанемся и забудем, навсегда то, что мы сейчас сказали друг другу.
— Нет, — прошептала она, — я не могу.
Зачем же так?
Разве вы… разве вы не хотите жениться на мне?
— Я женюсь на Мелани, — ответил он.
Как в тумане вспоминала она потом, что сидела на низеньком, обитом бархатом кресле, а Эшли — на подушке у ее ног.
И он крепко-крепко сжимал ее руки и говорил что-то, звучавшее для нее совершенно бессмысленно.
Она ощущала странную пустоту в голове, все мысли, владевшие ею минуту назад, куда-то исчезли, и слова Эшли не проникали в ее сознание — Они были как капли дождя, которые скатываются со стекол, не оставляя на них следа.
Он говорил с ней, словно отец с обиженным ребенком, но этот быстрый, нежный, полный сострадания шепот падал в пустоту.
Имя Мелани вернуло ее к действительности, и она взглянула в его прозрачно-серые глаза.
В них снова была та отчужденность, которая всегда озадачивала ее, и — как ей показалось — словно бы презрение к самому себе.
— Сегодня отец должен объявить о нашей помолвке.
Мы скоро поженимся.
Мне следовало сказать это вам, но я думал, что вы уже знаете.
Я полагал — это известно всем… не первый год известно.
Я никогда не думал, что вы… У вас столько поклонников.
Мне казалось, Стюарт…
Жизнь понемногу возвращалась к ней, чувства оживали, и его слова стали проникать в ее сознание.
— Но вы же сейчас, минуту назад, сказали, что любите меня?
Он с силой сжал ее руки в своих горячих ладонях…
— Дорогая, не вынуждайте меня говорить то, что может причинить вам боль.
Но она молчала, и он сказал:
— Ну как могу я заставить вас посмотреть на вещи моими глазами, дорогая?
Вы так молоды, так беспечны, вы не знаете, что такое брак.
— Я знаю, что люблю вас.
— Мы с вами слишком разные люди, Скарлетт, а для счастья в браке одной любви недостаточно.
Ведь вы же захотите, чтобы мужчина принадлежал вам весь, без остатка — душой и телом, всеми своими помыслами, — иначе вы будете несчастны.
Ля вам этого дать не могу.
Никому не могу я отдать всего себя.
И от вас я не могу потребовать того же.
И это будет вас оскорблять, и в конце концов вы возненавидите меня… О, как жестоко вы меня возненавидите!
Вы возненавидите книги, что я читаю, и музыку, которую я люблю, — ведь они будут отнимать меня у вас.
И я… быть может, я…
— Вы любите ее?
— Мы с ней одна плоть и кровь, мы понимаем друг друга с полуслова.
Ах, Скарлетт, Скарлетт!
Как мне убедить вас, что брак не может принести счастья, если муж и жена, совсем разные люди!
Кто-то уже сказал это однажды:
«Чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста».
Чьи это слова?
Они принеслись к ней откуда-то из дальней дали, словно с тех пор, как она их услышала, протекли столетия. Но все равно она не могла уразуметь их смысл.