— Но вы сказали, что любите меня.
— Я не должен был этого говорить.
Где-то в глубине ее души медленно разгоралось пламя, и вот гнев вспыхнул, затемнив рассудок.
— Но раз уж у вас хватило низости сказать это… Лицо Эшли побелело.
— Да, это было низко, потому что я женюсь на Мелани.
Я дурно поступил с вами и еще хуже с Мелани.
Я не должен был этого говорить, зная наперед, что вы не поймете меня.
Как могу я не любить вас с вашей неуемной жаждой жизни, которой я обделен?
Вас, умеющую любить и ненавидеть с такой страстью, которая мне недоступна!
Вы как огонь, как ветер, как что-то дикое, и я…
Скарлетт вдруг вспомнила Мелани — ее кроткие карие глаза и мечтательный взгляд, ее хрупкие маленькие ручки в черных кружевных митенках, ее вежливую молчаливость… Ярость закипела в ее крови — все то неистовое, что толкнуло Джералда на убийство, что толкало его предков на преступления, приводившие их в петлю.
Ничего не осталось в ней от воспитанных, невозмутимых Робийяров, умевших в холодном спокойствии принимать любые удары судьбы.
— Да бросьте вы мне зубы заговаривать, вы просто трус!
Вы боитесь жениться на мне!
И со страху женитесь на этой маленькой жалкой дурочке, которая кроме «да» и «нет» слова произнести не может и нарожает вам таких же трусливых, безъязыких котят, как она сама!
И…
— Вы не должны так говорить о Мелани!
— Да пошли вы к черту с вашей Мелани!
Кто вы такой — указывать мне, что я должна и чего не должна говорить!
Вы трус, вы низкий человек, вы… Вы заставили меня поверить, что женитесь на мне…
— Ну, будьте же справедливы! — взмолился Эшли.
— Разве я когда-нибудь…
Но она не желала быть справедливой, хотя и понимала, что он прав.
Его поведение всегда было чисто дружеским, и только, и при мысли об этом ее гнев запылал с удвоенной силой, подогретый уязвленной женской гордостью и самолюбием.
Она вешается ему на шею, а он ее знать не хочет!
Он предпочел ей эту бесцветную дурочку!
Ах, почему она не послушалась наставлений Эллин и Мамушки! Он не должен был даже подозревать о ее чувстве! Пусть бы он никогда-никогда не узнал об этом — все лучше, чем так сгорать со стыда!
Она вскочила на ноги, сжав кулаки. Он тоже поднялся и стоял, глядя на нее сверху вниз с выражением обреченности и страдания.
— Я буду ненавидеть вас всегда, до самой смерти! Вы низкий, бесчестный… — Она никак не могла припомнить нужное, достаточно оскорбительное слово.
— Скарлетт… поймите…
Он протянул к ней руку, и она с размаху, изо всей силы ударила его по лицу.
Звук пощечины, нарушивший тишину комнаты, был похож на звонкий удар бича, и внезапно вся ее ярость куда-то ушла и в сердце закралось отчаяние.
Красное пятно от пощечины отчетливо проступило на его бледном усталом лице.
Он молча взял ее безжизненно повисшую руку, поднес к губам и поцеловал.
И прежде чем она успела промолвить хоть слово, вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь.
У нее подкосились ноги, и она упала в кресло.
Он ушел, и его бледное лицо с красным пятном от пощечины будет преследовать ее до могилы.
Она слышала его затихающие шаги в холле, и чудовищность всего, что она натворила, постепенно все глубже и глубже проникала в ее сознание.
Она потеряла его навсегда.
Теперь он возненавидит ее и всякий раз, глядя на нее, будет вспоминать, как она навязывалась ему без всякого с его стороны повода.
«Я не лучше Милочки», — внезапно подумала она, припомнив вдруг, как все — а сама она еще пуще других — высмеивали развязное поведение Милочки.
Ей живо представилось глупое хихиканье Милочки, повисшей на руке у какого-нибудь очередного кавалера, припомнились ее неуклюжие ужимки, и она почувствовала, как в ней снова закипает злоба — злоба на себя, на Эшли, на весь мир.
Она ненавидела себя и ненавидела всех за свою первую детскую отвергнутую любовь и за свое унижение.
В ее чувствах к Эшли немного подлинной нежности сплелось с большой долей тщеславия и самодовольной уверенности в силе своих чар.
Она потерпела поражение, но сильнее, чем горечь этого поражения, был страх: что, если она сделалась теперь всеобщим посмешищем?
Может быть, она своим поведением так же привлекала к себе внимание, как Милочка?
Может быть, все смеются над ней?
При этой мысли по спине у нее пробежала дрожь.
Рука ее упала на маленький столик, стоявший возле кресла, пальцы машинально сжали вазу для цветов, на которой резвились два фарфоровых купидона.
В комнате было так тихо, что ей захотелось закричать, сделать что-то, чтобы нарушить эту тишину: ей казалось — еще мгновение, и она сойдет с ума.