Но уже в следующем, 1836 году, штат утвердил проект прокладки железной дороги на северо-запад — через только что очищенную от индейцев чероки территорию.
Конечный пункт этой дороги — штат Теннесси на Западе — был уже четко обозначен, но откуда она должна была взять свое начало в Джорджии, никто толком не знал, пока годом позже некий безымянный строитель не воткнул палку в красную глину, обозначив исходную южную точку дороги и место будущего города Атланты, поначалу названного просто Терминус, то есть конечная станция.
В те годы в Северной Джорджии еще не проложили железных дорог, да и вообще они были тогда редкостью.
Но незадолго до того года, когда Джералд сочетался браком с Эллин, крошечная фактория в двадцати пяти милях к северу от Тары превратилась в деревушку, и полотно будущей железной дороги медленно поползло от нее на север.
А потом началась эра повсеместной прокладки железных дорог.
От старого города Огасты потянулась через штат другая дорога — на запад, на пересечение с новой дорогой на Теннесси.
Из другого старого города — Саванны — началось строительство третьей железной дороги — сначала до Мейкона, в Центральной Джорджии, а затем на север, через графство, где поселился Джералд, до Атланты, для соединения с двумя упомянутыми выше дорогами, что обеспечивало Саваннской гавани связь с западными территориями.
А потом из этого железнодорожного узла, из молодого города Атланты, была проложена четвертая железная дорога — на юго-запад до Монтгомери и Мобайла.
Рожденный железными дорогами город рос и развивался вместе с ними.
Когда все четыре железнодорожные линии были завершены, Атланта обрела прямую связь с западом, с югом и с побережьем, а через Огасту — с севером и востоком.
Оказавшись на пересечения всех путей, маленькая деревушка расцвела.
За короткий промежуток времени — Скарлетт тогда исполнилось семнадцать лет — на том месте, где в красную глину была воткнута палка, вырос преуспевающий городок Атланта, насчитывавший десять тысяч жителей и приковывавший к себе внимание всего штата.
Более старые и более степенные города, взирая на кипучий молодой город, чувствовали себя в положении курицы, неожиданно высидевшей гусенка.
Почему Атланта приобретала столь отличный от всех других городов Джорджии облик?
Почему она так быстро росла?
В конце концов, она же ничем особенным похвалиться не могла, если не считать железных дорог и кучки весьма предприимчивых людей.
Ничего не скажешь, первые поселенцы, обосновавшиеся в Терминусе, переименованном затем в Мартасвилл, а позже в Атланту, бесспорно были людьми предприимчивыми.
Деятельные, энергичные, они стекались на ранее освоенных областей Джорджии, да и из других отдаленных штатов в этот разраставшийся вокруг железнодорожного узла городок.
Они приезжали сюда, исполненные веры в будущее.
И строили свои склады и магазины по обочинам пяти красных раскисших дорог, пересекавшихся позади вокзала.
Они воздвигали добротные дома на Уайтхолле и на улице Вашингтона и вдоль подножия высокого холма, где мокасины многих поколений индейцев протоптали путь, именуемый Персиковой тропой.
Они гордились своим городом, гордились его быстрым ростом и собой, ибо это благодаря их усилиям он рос.
Старые города могли давать Атланте какие угодно прозвища.
Атланта не придавала этому значения.
Атланта привлекала Скарлетт именно тем, что заставляло Саванну, Огасту и Мейкон относиться к этому городу с презрением.
В Атланте, как и в ней самой, старое причудливо переплелось с новым, и в этом единоборстве старое нередко уступало своеволию и силе нового.
А сверх того, некоторую роль играли в этом и чисто личные причины — Скарлетт увлекала мысль о том, что этот город родился или, во всяком случае, был крещен одновременно с ней.
Ночь, проведенная в дороге, была ветреной и дождливой, но когда поезд прибыл в Атланту, жаркое солнце уже храбро взялось за работу и трудилось вовсю, стараясь высушить улицы, превратившиеся в потоки и водовороты грязи.
Глинистая площадь перед вокзалом, вдоль и поперек изрытая колесами и копытами, представляла собой жидкое месиво, наподобие тех луж, в которых любят поваляться свиньи, и несколько повозок уже увязло в этом месиве по самые ступицы.
Сквозь сутолоку и грязь беспрерывной вереницей тянулись через площадь армейские фургоны и санитарные кареты, выгружая из вагонов боеприпасы и раненых, мулы тонули в этой жиже, возницы чертыхались, фонтаны грязи летели из-под колес.
Скарлетт стояла на нижней подножке вагона — бледная и очаровательная в своем черном траурном платье, с траурным крепом почти до пят.
Она не решалась ступить на землю, боясь испачкать туфли и подол платья; оглядываясь по сторонам, ища глазами среди всех этих громыхающих повозок, колясок и карет пухленькое розовощекое личико мисс Питтипэт, она увидела, что к ней, с видом важным и величественным, направляется, шлепая по лужам, худой старый седовласый негр со шляпой в руке.
— А это, сдается мне, мисс Скарлетт?
А я Питер — кучер мисс Питтипэт.
Стойте, не лезьте в такую грязь! — сердито остановил он Скарлетт; которая, подобрав юбки, уже готова была спрыгнуть с подножки.
— Вы, глядишь, не лучше мисс Питти, она что твое дитя малое — завсегда ноги промачивает.
Давайте-ка я вас снесу.
Он поднял Скарлетт на руки — поднял легко, невзирая на свой возраст и хилый вид, — и, заметив Присси, стоявшую на площадке вагона с ребенком на руках, спросил:
— А эта девчушка — ваша нянька, что ли?
Молода еще, чтобы нянчить единственного сыночка мистера Чарльза — вот что я вам скажу, мисс Скарлетт.
Ну, да об этом опосля.
Ступай за мной, да смотри ребенка-то не урони!
Скарлетт кротко выслушала нелестный отзыв о своем выборе няньки, высказанный весьма безапелляционным тоном, и столь же кротко позволила старику негру подхватить себя на руки.
Пока он нес ее через площадь к коляске, а Присси, надув губы, шлепала за ним по лужам, ей припомнилось, что рассказывал Чарльз про «дядюшку Питера»:
«Всю Мексиканскую кампанию он проделал бок о бок с отцом, выхаживал его, когда отец был ранен, короче говоря, спас ему жизнь.
Он же, в сущности, и вырастил нас с Мелани, ведь мы остались совсем крошками после смерти отца и матери.
Тетя Питти в то время рассорилась с дядей Генри, своим братом, переехала жить к нам и взяла на себя заботы о нас.
Только она совершенно беспомощное создание, этакий славный добрый большой ребенок, и дядюшка Питер так к ней и относился — как к ребенку.
Даже для спасения собственной жизни она ни по какому, самому простому вопросу не в состоянии принять самостоятельного решения, так что дядюшка Питер должен все решать за нее.
Это он, когда мне сравнялось пятнадцать лет, решил, что надо увеличить сумму, отпускаемую на мои карманные расходы, и он же настоял, чтобы я заканчивал свое образование в Гарварде, в то время как дядя Генри хотел, чтобы я окончил местный университет.