А впрочем, может, оно бы и к лучшему.
С того дня — после митинга — Стюарт в обществе Индии чувствовал себя не в своей тарелке.
Ни словом, ни взглядом, ни намеком не дала ему Индия понять, что заметила резкую перемену в его отношении к ней.
Она была слишком хорошо для этого воспитана.
Но Стюарт не мог избавиться от чувства вины и испытывал поэтому неловкость.
Он понимал, что вскружил Индии голову, понимал, что она и сейчас все еще любит его, а он — в глубине души нельзя было в этом не признаться — поступает с ней не по-джентльменски.
Он по-прежнему восхищался ею и безмерно уважал ее за воспитанность, благородство манер, начитанность и прочие драгоценные качества, коими она обладала.
Но, черт подери, она была так бесцветна, так тоскливо-однообразна по сравнению с яркой, изменчивой, очаровательно-капризной Скарлетт.
С Индией всегда все было ясно, а Скарлетт была полна неожиданностей.
Она могла довести своими выходками до бешенства, но в этом и была ее своеобразная прелесть.
— Ну, давай поедем к Кэйду Калверту и поужинаем у него.
Скарлетт говорила, что Кэтлин вернулась домой из Чарльстона.
Быть может, она знает какие-нибудь подробности про битву за форт Самтер.
— Это Кэтлин-то?
Держу пари, она не знает даже, что этот форт стоит у входа в гавань, и уж подавно ей не известно, что там было полным-полно янки, пока мы не выбили их оттуда.
У нее на уме одни балы и поклонники, которых она, по-моему, коллекционирует.
— Ну и что? Ее болтовню все равно забавно слушать.
И во всяком случае, мы можем переждать там, пока ма не уляжется спать.
— Ладно, черт побери!
Я ничего не имею против Кэтлин, она действительно забавная, и всегда интересно послушать, как она рассказывает про Кэро Ретта и всех прочих, кто там в Чарльстоне. Но будь я проклят, если усижу за столом с этой янки — ее мачехой.
— Ну, чего ты так на нее взъелся, Стюарт?
Она же полна самых лучших побуждений.
— Я на нее не взъелся — мне ее жалко, а я не люблю людей, которые вызывают во мне жалость.
А она уж так хлопочет, так старается, чтобы все было как можно лучше и все чувствовали себя как дома, что непременно сказанет что-нибудь невпопад.
Она действует мне на нервы!
И при этом она ведь считает всех нас, южан, дикарями.
Даже прямо так и сказала ма.
Она, видите ли, боится южан.
Белеет как мел всякий раз при нашем появлении.
Ей-богу, она похожа на испуганную курицу, когда сидит на стуле, прямая как палка, моргает блестящими, круглыми от страха глазами, и так и кажется, что вот-вот захлопает крыльями и закудахчет, стоит кому-нибудь пошевелиться.
— Так и не удивительно.
Ты же прострелил Кэйду ногу.
— Я был пьян, иначе не стал бы стрелять, — возразил Стюарт.
— И Кэйд не держит на меня зла.
Да и Кэтлин, и Рейфорд, и мистер Калверт.
Одна только эта их мачеха-северянка подняла крик, что я, дескать, варвар и порядочным людям небезопасно жить среди этих нецивилизованных дикарей-южан.
— Что ж, она по-своему права.
Она ведь янки, откуда ей набраться хороших манер. И в конце-то концов, ты же все-таки стрелял в него, а он ее пасынок.
— Да черт подери, разве это причина, чтобы оскорблять меня!
А когда Тони Фонтейн всадил пулю тебе в ногу, разве ма поднимала вокруг этого шум? А ведь ты ей не пасынок, как-никак — родной сын.
Однако она просто послала за доктором Фонтейном, чтобы он перевязал рану, и спросила — как это Тони угораздило так промахнуться.
Верно, он был пьян, сказала она.
Помнишь, как взбесился тогда Тони?
И при этом воспоминании оба так и покатились со смеху.
— Да, мать у нас что надо! — с нежностью в голосе заметил Брент.
— На нее всегда можно положиться — уж она-то поступит как нужно и не оконфузит тебя в глазах друзей.
— Но похоже, она может здорово оконфузить нас в глазах отца и девчонок, когда мы заявимся сегодня вечером домой, — угрюмо изрек Стюарт.
— Знаешь, Брент, сдается мне, ухнула теперь наша поездка в Европу.
Ты помнишь, ма сказала: если нас снова вышибут из университета, не видать нам большого турне как своих ушей.
— Ну и черт с ним, верно?