Вы, кажется, начинаете мыслить самостоятельно — до сих пор вы предпочитали, чтобы за вас думали другие.
В вас пробуждается жизненная мудрость.
— Да, но…
— Если бы вы возбуждали о себе столько толков, как я, вы бы поняли, до какой степени это не имеет значения.
Подумайте хотя бы: во всем Чарльстоне нет ни одного дома, где я бы был принят.
Даже мой щедрый вклад в наше Праведное и Святое Дело не снимет с меня этого запрета.
— Какой ужас!
— Да вовсе нет.
Только потеряв свою так называемую «репутацию», вы начинаете понимать, какая это обуза и как хороша приобретенная такой ценой свобода.
— Вы говорите чудовищные вещи!
— Чудовищные, потому что это чистая правда.
Без хорошей репутации превосходно можно обойтись при условии, что у вас есть деньги и достаточно мужества.
— Не все можно купить за деньги.
— Кто вам это внушил?
Сами вы не могли бы додуматься до такой банальности.
Что же нельзя купить за деньги?
— Ну, как… я не знаю… Во всяком случае, счастье и любовь — нельзя.
— Чаще всего можно.
А уж если не получится, то им всегда можно найти отличную замену.
— И у вас к много денег, капитан Батлер?
— Какой неделикатный вопрос!
Я просто поражен, миссис Гамильтон.
Ну что ж, да.
Для молодого человека, оставленного в дни беспечной юности без гроша, я неплохо преуспел.
И не сомневаюсь, что на блокаде сумею сколотить миллион.
— О нет, не может быть!
— О да!
Большинство людей почему-то никак не могут уразуметь, что на крушении цивилизации можно заработать ничуть не меньше денег, чем на создании ее.
— Как это понять?
— Ваше семейство да и мое семейство и все здесь присутствующие нажили свои состояния, превращая пустыню в цивилизованный край.
Так создаются империи.
И на этом сколачиваются состояния.
Но когда империи рушатся, здесь возможности для поживы не меньше.
— О какой империи вы толкуете?
— О той, в которой мы с вами обитаем, — о Юге, о Конфедерации, о Королевстве Хлопка. Эта империя трещит по всем швам у нас на глазах.
Только величайшие дураки могут этого не видеть и не использовать в своих интересах надвигающийся крах.
Я наживаю свой капитал на крушении империи.
— Так вы и в самом деле считаете, что янки сотрут нас с лица земли?
— Конечно!
Какой смысл прятать, как страус, голову под крыло?
— О господи, эти разговоры нагоняют на меня тоску!
Неужели вы никогда не можете поговорить о чем-нибудь приятном, капитан Батлер?
— Может быть, я угожу вам, если скажу, что ваши глаза — как два драгоценных сосуда, наполненных до краев прозрачнейшей зеленоватой влагой, в которой плавают крохотные золотые рыбки, и когда эти рыбки плескаются — как вот сейчас — на поверхности, вы становитесь чертовски обаятельной?
— Ах, перестаньте, мне это не нравится… Какая дивная музыка, не правда ли?
Мне кажется, я могу кружиться в вальсе всю жизнь.
Я даже сама не понимала, как мне этого не хватало!
— Вы танцуете божественно. Мне еще не доводилось танцевать с такой великолепной партнершей.
— Не прижимайте меня к себе так крепко, капитан Батлер.
Все на нас смотрят.
— А если бы никто не смотрел, тогда вы бы не стали возражать?