Но, как назло, ей ничего не приходило в голову, а Джералд, разговорившись, уже не нуждался в поощрении, пока у него были слушатели.
Он говорил о казнокрадстве в интендантском ведомстве, где с каждым месяцем все повышаются и повышаются требования, о плебейской глупости Джефферсона Дэвиса и о продажности тех ирландцев, которые вступили в ряды армии северян, польстившись на казенное жалованье.
Когда подали вино и дамы встали из-за стола, Джералд, сдвинув брови и свирепо глядя на дочь, приказал ей задержаться на несколько минут для разговора с ним с глазу на глаз.
Скарлетт с отчаянием и мольбой посмотрела на Мелани. Беспомощно теребя в руках платочек, Мелани покорно вышла из комнаты и тихонько притворила за собой дверь.
— Итак, мисс, — загремел Джералд, наливая себе портвейна, — как понять ваше поведение?
Не успев овдоветь, вы стараетесь подцепить себе нового мужа?
— Не кричите так, папа, слуги…
— Им уже, без сомнения, известно — как, впрочем, и всем остальным — о нашем позоре.
Ваша мать от этого слегла, а я не смею смотреть людям в глаза. Стыд какой!
Нет, нет, котенок, плачь — не плачь, на сей раз тебе не удастся обвести меня вокруг пальца, — торопливо пробормотал он с ноткой испуга в голосе, увидев, что Скарлетт захлопала ресницами и губы у нее жалобно задрожали.
— Я тебя знаю.
Ты же способна строить глазки, стоя у гроба мужа.
Ладно, не плачь.
Поговорили, и хватит. Теперь я намерен тотчас же повидаться с этим капитаном Батлером, который позволил себе играть добрым именем моей дочери.
А наутро… Да не реви ты, тебе говорят.
Все равно не поможет. Не поможет, поняла? Это решено — завтра мы возвращаемся домой, пока ты здесь не опозорила окончательно нас всех.
Ну, не плачь, котенок, погляди, что я тебе привез.
Что, хороший подарочек?
Да ты погляди!
Ну, скажи, как ты могла доставить мне столько хлопот — заставила тащиться сюда, в такую даль, когда сама знаешь, у меня и без того дел по горло?
Ладно, не плачь!
Мелани и тетушка Питтипэт давно уже спали, а Скарлетт лежала без сна в теплом полумраке; на душе у нее было тяжело, и сердце сжималось от страха.
Покинуть Атланту сейчас, когда жизнь снова стала ее манить, и встретиться лицом к лицу с Эллин!
Да она умрет, прежде чем посмотрит матери в глаза!
Если бы она умерла сейчас, сию минуту, вот тогда бы они все пожалели, что были к ней так жестоки!
Она вертелась с боку на бок, голова ее металась по горячей подушке, и вдруг какой-то шум, нарушивший тишину погруженной в сон улицы, привлек ее внимание.
Это был странно знакомый, хотя и неясный, еще отдаленный шум.
Она соскользнула с постели и подошла к окну.
Улица, едва различимая сквозь лиственный шатер деревьев, лежала темная, молчаливая под тускло мерцавшим звездами небесным куполом.
Шум приближался — скрип колес, стук копыт, голоса.
И неожиданно она улыбнулась, узнав хриплый от виски голос, распевавший с ирландским акцентом
«В повозке с верхом откидным».
Конечно, здесь не Джонсборо и не день открытия судебной сессии, но тем не менее Джералд возвращался домой в соответствующем этому знаменательному дню состоянии.
Скарлетт видела смутные очертания остановившейся перед домом коляски. Оттуда появились две темные фигуры.
Кто-то еще приехал с отцом.
Темные фигуры постояли у калитки, звякнула щеколда, и Скарлетт отчетливо услышала голос отца:
— А сейчас я исполню тебе
«Плач по Роберту Эммету». Эту песню ты должен знать, приятель.
Я научу тебя ее петь.
— Буду очень рад, — с легким смешком отвечал его спутник, — Только не сейчас, мистер О’Хара.
«Боже милостивый, опять этот несносный человек, этот Батлер!» — с раздражением подумала Скарлетт, узнав глуховатый голос и манерную медлительную речь.
И тут же обрадовалась: ну, по крайней мере, они хоть не перестреляли друг друга.
Даже, как видно, неплохо поладили, раз заявились сюда вдвоем, да еще в таком виде.
— Я буду петь сейчас, и ты будешь меня слушать, или я застрелю тебя, потому что ты оранжист.
— Не оранжист — чарльстонец.
— Чем это лучше? Хуже даже.
У меня в Чарльстоне две свояченицы, так уж я-то знаю.
«Он, кажется, хочет оповестить об этом всех соседей?» — в испуге подумала Скарлетт и потянулась за пеньюаром.
Но что, собственно, может она сделать?
Не бежать же вниз в такой час, чтобы увести отца с улицы?