Или у меня?
Неужели! она подозревает, что мы с ним…» Руки ей дрожали, когда она снова взялась за письмо, но, читая дальше, она начала успокаиваться.
«Дорогая женушка, если я хоть что-нибудь скрывал от тебя, то единственно лишь потому, что не хотел к твоему беспокойству о моем здоровье прибавлять еще тревогу о моем душевном состоянии.
Но ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы я мог что-нибудь от тебя утаить.
Не тревожься.
Я не ранен.
Я здоров.
Я сыт и время от времени имею даже возможность поспать в постели.
А большего солдат и не может желать.
Но у меня тяжело на сердце, Мелани, и я открою тебе свою душу.
В эти летние ночи, когда весь лагерь спит, я долго лежу без сна, гляжу на звезды и снова и снова задаю себе вопрос:
«Зачем ты здесь, Эшли Уилкс?
Ради чего пошел ты воевать?»
Не ради почестей и славы, разумеется.
Война — грязное занятие, а мне грязь претит.
Я не воин по натуре и не ищу геройской смерти под пулями.
И тем не менее я здесь, на войне, в то время как мне богом предназначено было всего лишь заниматься но мере сил науками и сельским хозяйством.
Видишь ли, Мелани, звук трубы не зажигает мою кровь, и дробь барабана не понуждает мои ноги спешить в поход, ибо я слишком ясно вижу: нас предали. Нас предало наше собственное самомнение, наша уверенность, что любой южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок может править миром.
Нас предали громкие слова и предрассудки, призывы к ненависти и демагогические фразы: «Король Хлопок, Рабовладение, Права Юга, Будь прокляты янки» — ведь мы слышали их из уст тех, кто поставлен над нами, кого мы привыкли уважать и чтить.
И вот когда, лежа на своем одеяле и глядя на звезды, я спрашиваю себя:
«За что ты сражаешься?» — я начинаю думать о Правах Юга, и о хлопке, и о неграх, и о янки, ненависть к которым внушали с пеленок, и понимаю, что не здесь надо искать ответа на вопрос, почему я взял в руки оружие.
Но я вспоминаю Двенадцать Дубов, и косые лучи лунного света меж белых колонн, и странно призрачные в этих лучах цветы магнолий, и оплетенную вьющимися розами веранду, где прохладно даже в самый знойный полдень.
И я вижу себя еще ребенком и мать с шитьем в руках.
И слышу голоса негров, усталых, голодных, возвращающихся в сумерках с поля. Слышу их пение, и скрип ворота над глубоким колодцем, и плеск воды, когда в нее погружается ведро.
И вижу длинный спуск к реке через поля хлопчатника, и туман, ползущий в вечернем сумраке с низины.
И я понимаю, почему, не гонясь за славой, не ища смерти, страшась страданий и не питая ненависти ни к кому, — я все же здесь.
Быть может, это и называют патриотизмом, любовью к отчему дому, к родному краю.
И тем не менее, Мелани, то, что привело меня сюда, еще глубже.
Ведь все, о чем я говорил, — это лишь символы того, за что я готов отдать жизнь, символы того образа жизни, который мне дорог.
Ибо я сражаюсь за прошлое, за былой уклад жизни, который я так люблю и который, боюсь, утрачен навеки, какие бы кости ни выпали нам в этой игре, потому что — победим мы или потерпим поражение — и в том и в другом случае мы проиграли.
Если мы победим в этой войне и воплотим нашу мечту — Королевство Хлопка — в жизнь, мы все равно проиграли, потому что мы уже будем другими людьми и прежний мирный уклад жизни не возвратится.
Весь мир будет стучаться в наши двери, требуя хлопка, а мы будем назначать цены.
И тогда, боюсь, мы уподобимся янки, над чьим торгашеством, алчностью и стяжательством мы сейчас потешаемся.
Ну, а если мы проиграем войну, Мелани, если мы проиграем!..
Я не боюсь ни ран, ни плена, ни даже смерти, если уж таков мой удел, — меня пугает одно: чем бы ни окончилась война, возврата к прошлому уже не будет.
А я принадлежу к прошлому.
Я не создан для нынешней жизни, с ее безумной страстью убивать, и, боюсь, не найду себе места и в будущем, даже если буду очень стараться.
Также и ты, моя дорогая, ибо мы с тобой родственные души.
Не знаю, что принесет нам будущее, но оно не будет столь прекрасным, столь близким нам по духу, как прошлое.
Я гляжу на наших солдат, спящих рядом со мной, и думаю: разделяют ли мои чувства близнецы Тарлтоны, или Алекс, или Кэйд?
Понимают ли они, что сражаются за Дело, которое погибло безвозвратно уже в ту минуту, когда прогремели первые залпы, потому что наше дело — это, в сущности, наш уклад жизни, а он канул в прошлое навеки.
Впрочем, думаю, что их такие мысли не мучают и, значит, им повезло.
Когда я просил тебя стать моей женой, у меня совсем не было таких мыслей.
Мне наша жизнь в Двенадцати Дубах рисовалась спокойной, легкой, приятно-устойчивой.
Мы с тобой сродни друг другу, Мелани, мы одинаково любим тишину и покой, и я видел впереди долгие, не слишком богатые событиями годы, посвященные музыке, книгам, мечтам.
Но никак не то, что произошло!
Никак не это!
Никак не ломку всего старого, не эту кровавую резню и ненависть!
Это слишком дорогая плата, Мелани.
Ни Права Юга, ни хлопок, ни рабы не стоят того, чтобы платить за них такой ценой — ценой того, что происходит с нами сейчас и что может еще произойти. Ведь если янки одержат победу то судьба наша будет ужасна.