Скарлетт с изумлением * Так называли белых бедняков на Юге. увидела, что ее перкалевое платье — все в жирных пятнах, а руки — грязные и в веснушках.
Даже под ногтями у нее была чернота.
Да, в Кэтлин ничего не осталось от ее благородных предков.
Она выглядела как самый настоящий «недоумок» — и даже хуже.
Как белая рвань без роду без племени, неопрятная, никудышная.
«Этак она скоро и табак начнет нюхать, если уже не нюхает, — в ужасе подумала Скарлетт.
— Великий боже!
Какое падение!»
Она вздрогнула и отвела взгляд от Кэтлин, поняв, сколь не глубока пропасть, отделяющая людей благородных от бедняков.
«А ведь и я такая же — только у меня побольше практической сметки», — подумала она и почувствовала прилив гордости, вспомнив, что после поражения они с Кэтлин начинали одинаково — обе могли рассчитывать лишь на свои руки да на голову.
«Только я не так уж: плохо преуспела», — подумала она и, вздернув подбородок, улыбнулась.
Однако улыбка тотчас застыла у нее на губах, когда она увидела возмущенное выражение лица миссис Тарлтон.
Глаза у миссис Тарлтон были красные от слез; бросив неодобрительный взгляд на Скарлетт, она снова перевела его на Сьюлин, и взгляд этот пылал таким гневом, что не сулил ничего хорошего.
Позади миссис Тарлтон и ее мужа стояли четыре их дочери — рыжие волосы неуместным пятном выделялись на фоне окружающего траура, живые светло-карие глаза были как у шустрых зверьков, резвых и опасных.
Перемещения прекратились, головы обнажились, руки чинно сложились, юбки перестали шуршать — все замерло, когда Эшли со старым молитвенником Кэррин выступил вперед.
С минуту он стоял и смотрел вниз, и солнце золотило ему голову.
Глубокая тишина снизошла на людей, столь глубокая, что до слуха их донесся хрустящий шепот ветра в листьях магнолий, а далекий, несколько раз повторенный крик пересмешника прозвучал невыносимо громко и грустно.
Эшли начал читать молитвы, и все склонили головы, внимая его звучному красивому голосу, раскатисто произносившему короткие, исполненные благородства слова.
«Ах, какой же у него красивый голос! — подумала Скарлетт, чувствуя, как у нее сжимается горло.
— Если уж надо служить службу по папе, то я рада, что это делает Эшли.
Лучше он, чем священник.
Лучше, чтобы папу хоронил человек близкий, а не чужой».
Вот Эшли дошел до молитв, где говорится о душах в чистилище, — молитв, отмеченных для него Кэррин, — и вдруг резко захлопнул книгу.
Одна только Кэррин заметила, что он пропустил эти молитвы, и озадаченно посмотрела на него, а он уже читал «Отче наш».
Эшли знал, что половина присутствующих никогда и не слыхала о чистилище, а те, кто слышал, почувствуют себя оскорбленными, если он хотя бы даже в молитве намекнет на то, что человек столь прекрасной души, как мистер О'Хара, должен еще пройти через какое-то чистилище, прежде чем попасть в рай.
Поэтому, склоняясь перед общественным мнением, Эшли опустил упоминание о чистилище.
Собравшиеся дружно подхватили «Отче наш» и смущенно умолкли, когда он затянул «Богородице, дева, радуйся».
Они никогда не слышали этой молитвы и теперь исподтишка поглядывали друг на друга, а сестры О'Хара, Мелани и слуги из Тары отчетливо произносили:
«Молись за нас ныне и в наш смертный час.
Аминь».
Тут Эшли поднял голову — казалось, он колебался.
Соседи выжидающе смотрели на него, и каждый старался принять позу поудобнее, зная, что еще долго придется стоять.
Они явно ждали продолжения службы, ибо никому и в голову не приходило, что Эшли уже прочел все положенные католикам молитвы.
Похороны в графстве всегда занимали много времени.
У баптистских и методистских священников не было заранее заготовленных молитв, они импровизировали в зависимости от обстоятельств и обычно заканчивали службу, когда все присутствующие плакали, а сраженные горем родственницы громко рыдали.
Соседи были бы шокированы, опечалены и возмущены, если бы панихида по их любимому другу этими несколькими молитвами и ограничилась, — никто лучше Эшли этого не знал.
Потом долгие недели случившееся обсуждалось бы за обеденными столами, и все пришли бы к мнению, что сестры О'Хара не оказали должного уважения своему отцу.
Вот почему Эшли, бросив извиняющийся взгляд на Кэррин, склонил снова голову и принялся читать по памяти заупокойную службу епископальной церкви, которую он часто читал над рабами, когда их хоронили в Двенадцати Дубах.
— «Я есмь возрождение и жизнь и всяк, кто… верит в меня, не умрет».
Слова молитвы не сразу приходили ему на ум, и он читал ее медленно, то и дело останавливаясь и дожидаясь, пока та или иная строка всплывет в памяти.
Зато при таком чтении молитва производила более сильное впечатление, и те, кто дотоле стоял с сухими глазами, теперь начали вытаскивать носовые платки.
Закоренелые баптисты и методисты, они считали что присутствуют при католической церемонии, и теперь уже готовы были отказаться от первоначального мнения, что католические службы — холодные и славят только папу.
Скарлетт и Сьюлин тоже ничего в этом не смыслили, и им слова молитвы казались прекрасными и утешительными.
Только Мелани и Кэррин понимали, что истого католика-ирландца погребают по канонам англиканской церкви.
Но Кэррин слишком отупела от горя и слишком была уязвлена предательством Эшли, чтобы вмешаться.
Покончив со службой, Эшли обвел своими большими печальными серыми глазами собравшихся.
Взгляд его встретился со взглядом Уилла, и он спросил:
— Быть может, кто-нибудь из присутствующих хотел бы что-то сказать?
Миссис Тарлтон нервно дернулась, но Уилл, опережая ее, шагнул вперед и, встав у изголовья гроба, заговорил.
— Друзья, — начал он ровным бесцветным голосом, — может, вы считаете, что я веду себя как выскочка, взяв первым слово: ведь я узнал мистера О'Хара всего год назад, вы же все знаете его лет по двадцать, а то и больше.