Уилл говорил разумно, он не нес всякой чепухи насчет встречи в другом, лучшем мире, не призывал склониться перед волей божьей.
А Скарлетт всегда черпала силу и бодрость в доводах разума.
— Я не хочу, чтобы кто-то из вас думал хуже о нем, потому что он сломался.
И вы все и я тоже — такие же, как он.
У нас те же слабости и те же недостатки.
Никакая сторонняя сипа не может подкосить нас, как не могли подкосить покойного ни янки, ни «саквояжники», ни тяжелые времена, ни высокие налоги, ни даже самый настоящий голод.
А вот слабинка, которая есть у нас в сердце, может подкосить в один миг.
И не всегда это происходит оттого, что ты теряешь любимого человека, как это было с мистером О'Хара.
У каждого свой стержень.
И я вот что хочу сказать: тем, у кого этот стержень надломился, лучше умереть.
Нет для них в наше время жизни на земле, и лучше им лежать в могиле.
Вот почему я считаю, что не должны вы оплакивать мистера О'Хара.
Горевать надо было тогда, когда Шерман прошел по нашему краю и мистер О'Хара потерял свою супругу.
Вот тогда умерло его сердце, а сейчас, когда умерло его тело, я не вижу причины горевать — ведь мы с вами не такие уж эгоисты, и это говорю я, который любил его, как родного отца… Словом, если не возражаете, больше мы речей произносить не будем.
Родные его слишком убиты горем, и надо проявить милосердие.
Уилл умолк и, повернувшись к миссис Тарлтон, сказал тихо:
— Не могли бы вы увести Скарлетт в дом, мэм? Негоже это для нее — стоять так долго на солнце.
Да и у бабули Фонтейн — при всем моем уважении к ней — не железное здоровье.
Вздрогнув от этого неожиданного перехода к ее особе, Скарлетт смутилась и покраснела, ибо взоры всех обратились к ней.
Ну, зачем было Уиллу подчеркивать ее беременность, которая и так видна?
Она метнула на Уилла возмущенный и пристыженный взгляд, но он спокойно выдержал его.
«Прошу вас, — говорили его глаза.
— Я знаю, что делаю».
Он уже вел себя как глава дома, и, не желая устраивать сцену, Скарлетт беспомощно повернулась к миссис Тарлтон.
А та, тотчас забыв про Сьюлин, чего, собственно, и добивался Уилл, сразу переключилась на столь волнующий предмет, как воспроизведение рода, будь то животным или человеком, и взяла Скарлетт под руку.
— Пойдемте в дом, душенька.
На лице ее появилось доброе сосредоточенное выражение, и Скарлетт позволила увести себя по узкому проходу сквозь расступившуюся толпу.
Ей сопутствовал сочувственный шепоток, а несколько человек даже ободряюще потрепали ее по плечу.
Когда она поравнялась с бабулей Фонтейн, пожилая дама протянула свою сухую клешню и сказала:
— Дай-ка мне руку, дитя. — Затем, бросив свирепый взгляд на Салли и Молодую Хозяйку, добавила: — Нет, вы уж не ходите, вы мне не нужны.
Они медленно дошли до края толпы, которая тут же сомкнулась за ними, и направились по тенистой дорожке к дому; миссис Тарлтон так рьяно мчалась вперед и так крепко держала Скарлетт под руку, что при каждом шаге чуть не отрывала ее от земли.
— И зачем Уилл это сделал? — возмущенно воскликнула Скарлетт, когда они отошли настолько, что их уже не могли услышать.
— Ведь это все равно что сказать:
«Посмотрите на нее!
Ей же скоро рожать!»
— Ну, никто ведь от этого не умер, и ты тоже, правда? — сказала миссис Тарлтон.
— Уилл правильно поступил.
Глупо было тебе стоять на солнце: ты могла упасть в обморок и случился бы выкидыш.
— Уилла нисколько не волновало, будет у нее выкидыш или нет, — заявила бабуля, слегка задыхаясь и с трудом ковыляя через двор к крыльцу.
На лице ее появилась мрачная, глубокомысленная усмешка.
— Уилл шустрый малый.
Он хотел нас с тобой, Беатриса, удалить от гроба.
Боялся, как бы мы чего не наговорили, и понимал, что только так может от нас избавиться.
И еще одно: не хотел он, чтобы Скарлетт слышала, как будут заколачивать гроб.
И тут он прав.
Запомни, Скарлетт: пока ты этого не слышишь, человек кажется тебе живым.
А вот как услышишь… Да, это самый страшный звук на свете — звук конца… Помоги-ка мне подняться на ступеньки, дитя, и ты, Беатриса, дай мне руку.
Скарлетт обойдется и без твоей поддержки — ей ведь не нужны костыли, а у меня, как правильно заметил Уилл, не железное здоровье… Уилл знал, что ты была любимицей отца, и не хотел, чтоб тебе было еще тяжелее.
А вот сестры твои, он решил, так сильно, как ты, горевать не будут.
Сьюлин вся в мыслях о своем позоре, а Кэррин — о боге, и это их поддерживает.