Друзья?!
Убирайся отсюда, пока я не позвала мистера Бентина и мистера Уилкса.
Тут Эмми вырвалась из рук мужа, кинулась к коляске и мигом залезла в нее — мелькнули лишь лакированные сапожки с ярко-красной оторочкой и красными штрипками.
Теперь и Джонас, подобно Скарлетт, весь затрясся от ярости, и его желтоватое лицо побагровело, как зоб у рассерженного индюка.
— Все важничаете, все зазнаетесь, да?
Только я ведь все про вас знаю.
Знаю, что у вас и башмаков-то крепких нет — думаю, что отец ваш спятил…
— Убирайся вон!
— Ничего, долго вы так не попоете.
Я же знаю, что вы на мели.
Вы и налог-то заплатить не можете.
Я приехал с предложением купить ваше поместье — с хорошим предложением.
Уж: больно Эмми охота поселиться тут.
А теперь — черта с два: я вам цента за него не дам!
И кичитесь своими ирландскими кровями сколько хотите — все равно узнаете, кто нынче правит, когда продадут вас с молотка за неуплату налогов.
А я куплю это поместье со всеми причиндалами — со всей мебелью и всем, что в доме есть, — и буду тут жить.
Так, значит, это Джонас Уилкерсон зарится на Тару — Джонас и Эмми, которые, видно, решили, что поквитаются за прошлые обиды, поселившись в том доме, где эти обиды были им нанесены.
От ярости нервы Скарлетт напряглись словно натянутая струна — как в тот день, когда она нацелилась из пистолета в бородатое лицо янки и выстрелила.
Вот сейчас бы ей этот пистолет в руки.
— Я разберу дом по камушку, все сожгу, а землю — акр за акром — засыплю солью, прежде чем вы переступите этот порог! — выкрикнула она.
— Вы слышали: убирайтесь вон!
Убирайтесь!
Джонас ненавидящими глазами смотрел на нее, хотел было что-то сказать, затем повернулся и направился к коляске.
Он сел рядом со своей всхлипывающей женой и стегнул лошадь.
Скарлетт неудержимо Захотелось плюнуть им вслед.
И она плюнула.
Она понимала, что это вульгарная, детская выходка, зато ей стало легче.
Жаль, что она не плюнула раньше, чтоб они видели.
Эти проклятые выродки, подпевающие неграм, смеют приезжать сюда и издеваться над ее бедностью!
Да ведь этот пес вовсе и не собирался предлагать ей деньги за Тару.
Это был только предлог, чтобы покрасоваться перед ней вместе со своей Эмми.
Грязные подлипалы, вшивая белая голытьба, а еще смеют бахвалиться, что будут жить в Таре!
И тут вдруг ужас обуял ее, и всю ярость как рукой сняло.
Мать пресвятая богородица!
Конечно же, они приедут и поселятся здесь.
И ей не помещать им: они купят Тару, приобретут с аукциона и зеркала, и столы, и кровати, всю мебель красного и розового дерева — приданое Эллин, все, что так бесконечно дорого ей, Скарлетт, хотя и поцарапано грабителями-янки.
Не отстоять ей и робийяровского серебра.
«Не допущу я этого! — с новым приливом ярости подумала Скарлетт.
— Нет, пусть даже мне придется сжечь поместье!
Нога Эмми Слэттери никогда не ступит на пол, по которому ходила мама!»
Скарлетт закрыла входную дверь и прислонилась к ней, вся во власти несказанного ужаса.
Куда более сильного, чем в тот день, когда солдаты Шермана явились к ним.
В тот день она могла опасаться лишь того, что Тару сожгут у нее на глазах.
Сейчас же было много хуже: вульгарные, премерзкие людишки вознамерились поселиться в их доме, чтобы потом хвастаться своим вульгарным, премерзким дружкам, как они выставили отсюда высокородных О'Хара.
С них ведь станет и негров сюда приглашать-угощать их здесь, даже оставлять на ночь.
Уилл рассказывал ей: Джонас всюду, где может, показывает, что он с неграми на равных — и ест с ними, и в гости к ним ходит, и раскатывает с ними в своей коляске, и разгуливает в обнимку.
При одной мысли о таком надругательстве над Тарой у Скарлетт бешено заколотилось сердце и даже стало трудно дышать.
Она пыталась сосредоточиться, пыталась найти какой-то выход, но не успевала собраться с мыслями, как новый приступ ярости и страха заглушал все.
Однако должен же быть какой-то выход, должен же найтись человек, у которого есть деньги и который мог бы ей их ссудить.
Не может так быть, чтобы деньги, точно сухие листья, вдруг как ветром сдуло.