«Вот если бы Лонгстрит выполнил приказ под Геттисбергом…» —
«Вот если бы Джеф Стюарт не отправился в рейд, когда он был так нужен Маршу Бобу…» —
«Вот если бы мы не потеряли Несокрушимого Джексона…» —
«Вот если бы не пал Виксберг…» —
«Вот если б мы сумели продержаться еще год…» И всегда, во всех случаях: —
«Вот если б вместо Джонстона не назначили Худа…» Или:
«Вот если б они в Далтоне поставили во главе Худа, а не Джонстона…»
Если бы!
Если бы!
В мягких певучих голосах появлялось былое возбуждение; они говорили и говорили в мирной полутьме — пехотинцы, кавалеристы, канониры, — воскрешая дни, когда жизнь подняла их на самый гребень волны, вспоминая теперь, на закате одинокой зимы, лихорадочный жар своего лета.
«Они ни о чем больше не говорят, — думала Скарлетт.
— Ни о чем, кроме войны.
Все эта война.
И они не будут ни о чем говорить, кроме войны.
Нет, до самой смерти не будут».
Она посмотрела вокруг себя и увидела мальчиков, примостившихся на коленях у отцов, глазенки у них сверкали, они учащенно дышали, слушая рассказы о ночных вылазках и отчаянных кавалерийских рейдах, о том, как водружали флаг на вражеских брустверах.
Им слышался бой барабанов, и пение волынок, и клич повстанцев, они видели босых солдат с израненными ногами, шагавших под дождем, волоча изодранные в клочья знамена.
«И эти дети тоже ни о чем другом не будут говорить.
Они будут считать величайшей доблестью — сразиться с янки, а потом вернуться домой слепыми или калеками, а то и не вернуться совсем.
Как все люди любят вспоминать войну, болтать о ней.
А я не люблю.
Не люблю даже думать о ней.
Я бы с большой радостью все забыла, если б могла… ах, если б только могла!»
Она слушала — и по телу ее бежали мурашки — рассказы Мелани про Тару, и в этих рассказах она, Скарлетт, выглядела настоящей героиней: как она вышла к солдатам и спасла саблю Чарльза, как тушила пожар.
Воспоминания эти не вызывали у Скарлетт ни удовольствия, ни гордости.
Она вообще не желала об этом думать.
«Ну почему они не могут забыть?!
Почему не могут смотреть вперед, а не назад?
Дураки мы, что вообще ввязались в эту войну.
И чем скорее мы забудем о ней, тем нам же лучше будет».
Но никто не хотел забывать, никто, за исключением, казалось, ее самой, и потому Скарлетт была только рада, когда смогла, наконец, вполне искренне сказать Мелани, что ей неловко стало появляться на людях — даже когда царит полумрак.
Это объяснение было вполне понятно Мелани, которая отличалась крайней чувствительностью во всем, что касалось деторождения.
Мелани очень хотелось завести еще одного ребенка, но и доктор Мид, и доктор Фонтейн сказали, что второй ребенок будет стоить ей жизни.
Поэтому нехотя смирившись со своей участью, она и проводила большую часть времени со Скарлетт, радуясь хотя бы чужой беременности.
Скарлетт же, которая не слишком жаждала нового ребенка, да еще в такое неподходящее время, отношение Мелани казалось верхом сентиментальной глупости.
Радовало ее лишь то, что вердикт врачей не допускал близости между Эшли и его женой.
Теперь Скарлетт часто виделась с Эшли, но никогда — наедине.
Каждый вечер по пути с лесопилки домой он заходил рассказать о проделанной за день работе, но при этом всегда присутствовали Фрэнк и Питти или — что еще хуже — Мелани с Индией.
Скарлетт могла лишь задать ему один-два деловых вопроса, высказать несколько пожеланий, а потом обычно говорила:
— Очень мило, что вы зашли.
Спокойной ночи.
Вот если бы она не ждала ребенка!
У нее была бы богом данная возможность каждое утро ездить с ним на лесопилку через уединенные леса, вдали от любопытных глаз, и им казалось бы, что они снова в своих родных краях, где так неспешно текли до войны их дни.
Нет, она и пытаться не стала бы вытянуть из него хоть слово любви!
Она бы о любви и не вспоминала.
Ведь она дала себе клятву!
Но быть может, очутись они снова вдвоем, он сбросил бы эту маску холодной любезности, которую носил с момента переезда в Атланту.
Быть может, он снова стал бы прежним — тем Эшли, которого она знала до встречи в Двенадцати Дубах, до того, как они произнесли слово «люблю».
Если уж они не могут любить друг друга, то по крайней мере могли бы остаться друзьями и она могла бы отогревать свое застывшее одинокое сердце у огонька его дружбы.
«Хоть бы поскорее родить и покончить с этим, — в нетерпении думала она, — я могла бы ездить с ним каждый день, и мы бы говорили, говорили…»