Есть же люди, у которых они должны быть.
И тут она вдруг вспомнила фразу, которую с усмешкой произнес Эшли:
«Только у одного человека есть деньги. У Ретта Батлера».
Ретт Батлер… Скарлетт быстро вошла в гостинукт и закрыла за собой дверь.
Она очутилась в полумраке, так как ставни были закрыты и к тому же на дворе стоял серый зимний день.
Никому и в голову не придет искать ее здесь, а ей нужно время, чтобы спокойно все обдумать.
Мысль, пришедшая ей в голову, была столь проста, что Скарлетт могла лишь удивляться, как она об этом раньше не подумала.
«Я добуду деньги у Ретта.
Продам ему бриллиантовые сережки.
Или возьму под сережки взаймы — пусть хранит их, пока я не расплачусь».
На секунду она почувствовала такое облегчение, что у нее от слабости закружилась голова.
Она заплатит налог и уж как посмеется над Доконасом Уилкерсоном.
Однако не успела Скарлетт порадоваться этой мысли, как неумолимая правда снова всплыла в сознании.
«Но ведь налоги мне придется платить не только в этом году.
И в будущем, и через год, и каждый год, пока жива буду.
Заплачу на этот раз — они еще повысят налог и будут повышать, пока не выкурят меня отсюда.
Если я выращу хороший урожай хлопка, они обложат его таким налогом, что мне самой ничего не останется, а то и просто конфискуют — скажут, что это хлопок Конфедерации.
Эти янки и мерзавцы, которые спелись с ними, будут держать меня на крючке.
И всю жизнь я буду жить в страхе, что рано или поздно они прикончат меня.
Всю жизнь буду трястись, и бороться за каждый пенни, и работать не покладая рук — и все ни к чему: вечно меня будут обворовывать, а хлопок отберут, и все… Эти триста долларов, которые я одолжу сейчас, чтоб заплатить налог, — только временная оттяжка.
Я же хочу избавиться от этого ужаса раз и навсегда — чтобы спокойно спать ночью и не думать о том, что ждет меня утром, и в будущем месяце, и на будущий год».
Мозг ее работал как часы.
Холодный расчет сам собой подсказывал выход.
Она вспомнила Ретта — его ослепительную белозубую улыбку, смуглое лицо, насмешливые черные глаза, бесстыдно раздевающие ее, ласкающие.
Ей вспомнилась душная ночь в Атланте в конце осады, когда они сидели на крыльце у тети Питти, укрытые летней тьмой, и она снова почувствовала его горячую руку на своем локте, снова услышала его голос:
«Никогда еще ни одна женщина не была мне так желанна, и никогда еще ни одной женщины я не добивался так долго, как вас».
«Я выйду за него замуж, — холодно решила она.
— И тогда мне уже больше не придется думать о деньгах».
О, благословенная мысль, более сладостная, чем надежда на вечное спасение: никогда больше не тревожиться о деньгах, знать, что с Тарой ничего не случится, что ее близкие будут сыты и одеты и что ей самой никогда не придется больше биться головой о каменную стену!
Она вдруг показалась сама себе древней старухой.
События этого дня вконец опустошили ее: сначала страшная весть о налоге, потом — Эшли и, наконец, эта ненависть, которую вызвал в ней Джонас Уилкерсон.
А теперь все чувства в ней притупились.
Если же она еще была бы способна чувствовать, что-то в ней наверняка воспротивилось бы плану, который складывался у нее в голове, ибо Ретта она ненавидела больше всех на свете.
Но Скарлетт ничего не чувствовала.
Она могла лишь думать, и притом думать расчетливо.
«Я наговорила ему уйму гадостей в ту ночь, когда он бросил нас на дороге, но я сумею заставить его забыть об этом, — думала она, исполненная презрения к этому человеку и уверенная в своей власти над ним.
— Прикинусь такой простодушной дурочкой.
Внушу ему, что всю жизнь любила его, а в ту ночь была просто расстроена и напугана.
О, эти мужчины — они такие самовлюбленные, чему угодно поверят, если им это льстит… Ну, а я, пока его не заарканю, конечно же, и виду не подам, в каких мы стесненных обстоятельствах.
Нет, он не должен этого знать!
Если он хотя бы заподозрит, какие мы бедные, то сразу поймет, что мне нужны его деньги, а не он сам.
Но в общем-то, откуда ему узнать — ведь даже тетя Питти не знает, до чего все плохо.
А когда я женю его на себе, он вынужден будет нам помочь.
Не допустит же он, чтоб семья его жены погибала от голода».
Его жены.
Миссис Ретт Батлер.
Что-то возмутилось в ней, шевельнулось, нарушив было холодный ход размышлений, и — улеглось.
Ей припомнился короткий медовый месяц с Чарлзом, гадливость и стыд, его руки, неумело шарившие по ее телу, его непонятный экстаз, а потом — извольте: Уэйд Хэмптон.
«Не стану сейчас об этом думать.
Волноваться будем после свадьбы…»