Или тебя отпустили?
— Можно считать, что отпустили.
— Его густые седые брови сдвинулись, точно ему трудно было нанизывать друг на друга слова.
— В шестьдесят четвертом, когда Шерман явился сюда, я сидел в Милледжвиллской тюрьме — я там сорок лет просидел.
И вот начальник тюрьмы собрал нас всех, заключенных, вместе и сказал, что янки идут и жгут все подряд и всех подряд убивают.
А я, ежели кого ненавижу больше, чем ниггеров или баб, то это янки.
— Но почему же?
Ты что… когда-нибудь знал какого-то янки?
— Нет, мэм. Но слыхал — рассказывали про них.
Я слыхал — рассказывали, что они вечно не в свои дела нос суют.
А я терпеть не могу людей, которые не своим делом заняты.
Чего они явились к нам в Джорджию, зачем им надо было освобождать наших ниггеров, жечь наши дома, убивать наших коров и лошадей?
Ну, так вот, начальник сказал — армии нужны солдаты, очень нужны, и кто из вас пойдет служить в армию, того освободят в конце войны… коли выживет.
Только нас, пожизненных, которые убийцы, — нас, начальник сказал, армия не хочет.
Нас перешлют в другое место, в другую тюрьму.
А я сказал начальнику — я не такой, как другие пожизненные.
Я здесь сижу за то, что убил жену, а ее и надо было убить.
И я хочу драться с янки.
И начальник, он меня понял, выпустил с другими заключенными.
— Арчи помолчал и крякнул.
— Ух!
И смешно же получилось.
Ведь в тюрьму-то меня засадили за убийство, а выпустили с ружьем в руках и освободили подчистую, только чтобы я людей убивал.
Оно, конечно, здорово было на свободе-то очутиться, да еще с ружьем.
Мы, которые из Милледжвилла, хорошо дрались и народу немало поубивали… но и наших немало полегло.
Ни один из нас дезертиром не стал.
А как война кончилась, нас и освободили.
Я вот ногу потерял, да вот глаз.
Но я не жалею.
— О-о, — еле слышно выдохнула Скарлетт.
Она попыталась вспомнить, что она слышала о том, как выпустили милледжвиллских каторжников в последнем отчаянном усилии остановить наступление армии Шермана.
Фрэнк говорил об этом в то рождество 1864 года.
Что же он тогда сказал?
Но воспоминания о тех временах были у нее такие путаные.
Она снова почувствовала несказанный ужас тех дней, услышала грохот осадных орудий, увидела вереницу фургонов, из которых на красную землю капала кровь, увидела, как уходили ополченцы — молоденькие курсанты и совсем дети вроде Фила Мида, а также старики вроде дяди Генри и дедушки Мерриуэзера.
А с ними уходили и каторжники — уходили умирать на закате Конфедерации, замерзать в снегу, под ледяным дождем, в этой последней кампании в штате Теннесси.
На какой-то короткий миг она подумала о том, какой же дурак этот старик — сражаться за штат, который отнял у него сорок лет жизни.
Джорджия забрала у него молодость и лучшие годы зрелости за преступление, которое он преступлением не считал, а он добровольно отдал ногу и глаз за Джорджию.
Горькие слова, сказанные Реттом в начале войны, пришли ей на память: она вспомнила, как он говорил, что никогда не станет сражаться за общество, которое сделало из него парию.
И все же, когда возникла крайность, он пошел сражаться за это общество — точно так же, как. Арчи.
Она подумала о том, что все южане, высоко ли стоящие или низко, — сентиментальные дураки и какие-то бессмысленные слова дороже им собственной шкуры.
Она взглянула на узловатые старые руки Арчи, на его два пистолета и нож, и страх снова обуял ее.
Может, и другие бывшие каторжники вроде Арчи-убийцы, головорезы, воры, которым простили их преступления от имени Конфедерации, — тоже ходят на свободе?!
Да любой незнакомец на улице, возможно, убийца!
Если Фрэнк когда-либо узнает правду об Арчи, неприятностей не оберешься.
Или если узнает тетя Питти — да от такого удара тетя Питти и скончаться может!
Что же до Мелани… Скарлетт даже захотелось рассказать Мелани правду об Арчи.
Пусть знает, как подбирать всякую рвань и навязывать ее своим друзьям и родственникам.
— Я… я рада, что ты все рассказал мне. Арчи.
Я… я никому не скажу.