— Наотрез отказалось ратифицировать поправку, — сказал дедушка Мерриуэзер, и в голосе его звучала гордость.
— Теперь янки узнают, почем фунт лиха.
— А мы чертовски за это поплатимся — извините, Скарлетт, — сказал Эшли.
— Что же это за поправка? — с умным видом спросила Скарлетт.
Политика была выше ее понимания, и она редко затрудняла себя размышлениями на этот счет.
Как-то тут недавно ратифицировали Тринадцатую поправку, а возможно, Шестнадцатую, но что такое «ратификация», Скарлетт понятия не имела.
Мужчины же вечно волнуются из-за таких вещей.
По лицу ее можно было догадаться, что она не очень-то во всем этом разбирается, и Эшли усмехнулся.
— Это, видите ли, поправка, дающая право голоса черным, — пояснил он ей.
— Она была предложена законодательному собранию, и оно отказалось ее ратифицировать.
— Как глупо!
Вы же понимаете, что янки навяжут нам ее силой!
— Именно это я и имел в виду, говоря, что мы чертовски поплатимся, — сказал Эшли.
— А я горжусь нашим законодательным собранием, горжусь их мужеством! — воскликнул дядя Генри.
— Никаким янки не навязать нам этой поправки, если мы ее не хотим.
— А вот и навяжут.
— Голос Эшли звучал спокойно, но глаза были встревоженные.
— И жить нам станет намного труднее.
— Ах, Эшли, конечно же, нет!
Труднее, чем сейчас, уже некуда!
— Нет, не скажите, может стать куда хуже.
А что, если у нас в законодательном собрании будут одни черные?
И черный губернатор?
А что, если янки установят еще более жесткий военный режим?
Все это постепенно проникало в сознание Скарлетт, и глаза у нее расширились от страха.
— Я пытаюсь понять, что лучше для Джорджии, что лучше для всех нас.
— Лицо у Эшли было мрачное.
— Что разумнее — выступить против этой поправки, как сделало законодательное собрание, поднять против нас весь Север и привести сюда всю армию янки, чтобы они заставили нас дать право голоса черным, хотим мы этого или нет, или поглубже запрятать нашу гордость, любезно согласиться и с наименьшими потерями покончить со всем этим раз и навсегда.
Конец-то все равно будет один.
Мы беспомощны.
Мы вынуждены испить эту чашу, которую они решили нам преподнести.
И может быть, нам же будет лучше, если мы не будем брыкаться.
Скарлетт не вслушивалась в его слова — во всяком случае, их смысл едва ли до нее дошел.
Она знала, что Эшли, как всегда, видит две стороны вопроса.
Она же видела только одну: как пощечина, которую получили янки, может отразиться на ней.
— Ты что, собираешься стать радикалом и голосовать за республиканцев, Эшли? — резко, не без издевки спросил дедушка Мерриуэзер.
Воцарилась напряженная тишина.
Скарлетт заметила, как рука Арчи метнулась было к пистолету и остановилась на полпути.
Арчи считал — да частенько и говорил, — что дедушка Мерриуэзер — пустой болтун, но Арчи не намерен был сидеть и слушать, как он оскорбляет супруга мисс Мелани, даже если супруг мисс Мелани несет какую-то чушь.
В глазах Эшли мелькнуло изумление и тотчас вспыхнул гнев.
Но прежде чем он успел открыть рот, дядя Генри уже набросился на дедушку.
— Ах, ты, чертов… да тебя… извините, Скарлетт… Осел ты этакий, дедушка, не смей говорить такое про Эшли!
— Эшли и сам может за себя постоять — без вас, защитников, — спокойно заявил дедушка.
— А говорил он сейчас, как самый настоящий подлипала.
Подчиниться им — черта с два!
Прошу прощения, Скарлетт.
— Я никогда не считал, что Джорджия должна отделяться, — заявил Эшли дрожащим от гнева голосом.
— Но когда Джорджия отделилась, я не перешел на другую сторону.
Я не считал, что война нужна, но я сражался на войне.
И я не верю, что надо еще больше озлоблять янки.