— Я умею хранить секреты, — с видом оскорбленного достоинства сказала она.
— Умеете?
Приятно узнавать о друзьях то, чего и не подозревал.
А теперь перестаньте дуться, Скарлетт.
Я сожалею, что был груб, но это вам за ваше любопытство.
Улыбнитесь же, и доставим друг другу две-три приятные минуты, прежде чем я приступлю к разговору о вещах неприятных.
«О господи! — подумала она.
— Вот теперь он заведет разговор про Эшли и про лесопилку!» И она поспешила улыбнуться, заиграв ямочками в надежде, что это направит его мысли на другое.
— А куда еще вы ездили, Ретт?
Не все же время вы были в Новом Орлеане, правда?
— Нет, последний месяц я был в Чарльстоне.
У меня умер отец.
— Ох, извините.
— Не надо извиняться.
Я уверен, он вовсе не жалел, что умирает, да и я вовсе не жалею, что он мертв.
— Какие страшные вещи вы говорите, Ретт!
— Было бы куда страшнее, если бы я делал вид, будто жалею о нем, хотя на самом деле это не так, верно?
Мы никогда не питали друг к другу любви.
Я просто не могу припомнить, чтобы старый джентльмен хоть в чем-то одобрял меня.
Я был слишком похож на его отца, а он не одобрял своего отца.
И по мере того как я рос, его неодобрение превратилось в настоящую неприязнь-правда, должен признаться, я не прилагал особых усилий, чтобы исправить дело.
Все, чего отец ждал от меня, каким хотел бы меня видеть, было так нудно.
И кончилось тем, что он вышвырнул меня в широкий мир без единого цента в кармане, не научив ничему дельному, кроме того, что обязан уметь чарльстонский джентльмен — быть хорошим стрелком и отменным игроком в покер.
Когда же я не подох с голоду, а извлек немало преимуществ из своего умения играть в покер и по-королевски содержал себя игрой, отец воспринял это как личное оскорбление.
Такой афронт: Батлер стал игроком! Поэтому, когда я впервые вернулся в родной город, отец запретил матери видеться со мной.
И во время войны, когда я прорывался сквозь вражескую блокаду в Чарльстон, матери приходилось лгать и встречаться со мной тайком.
Естественно, моя любовь к отцу от этого не возрастала.
— Ох, я же понятия обо всем этом не имела!
— По общепринятым воззрениям он был типичным добропорядочным джентльменом старой школы, а это значит, что он был невежествен, упрям, нетерпим и способен думать лишь так, как думали джентльмены старой школы.
Все чрезвычайно восторгались им за то, что он отлучил меня от дома и считал все равно что мертвым.
«Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его».
Я был его правым глазом, его старшим сыном, и он, пылая мщением, вырвал меня из своего сердца.
— Ретт слегка усмехнулся, но глаза его оставались холодно-ироничными.
— Это я еще мог бы ему простить, но не могу простить того, до какого состояния он довел мою мать и сестру, когда кончилась война.
Они ведь остались совсем нищие.
Дом на плантации сгорел, а рисовые поля снова превратились в болота.
Городской дом пошел с молотка за неуплату налогов, и они переехали в две комнатенки, в которых даже черным не пристало жить.
Я посылал: деньги маме, но отец отсылал их обратно: они, видите ли, были нажиты нечестным путем! Я несколько раз ездил в Чарльстон и потихоньку давал деньги сестре.
Но отец: всегда это обнаруживали устраивал ей такой скандал, что бедняжке жизнь становилась не мила.
А деньги возвращались мне.
Просто не понимаю, как они жили… Впрочем, нет, понимаю.
Брат давал им сколько мог, хотя, конечно, немного, а от меня тоже не желал ничего брать: деньги спекулянта, видите ли, не приносят счастья!
Ну, и друзья, конечно, помогали.
Ваша тетушка Евлалия была очень добра.
Вы ведь знаете: она одна из ближайших подруг моей мамы.
Она давала им одежду и… Боже правый, мама живет подаянием!
Это был один из тех редких случаев, когда Скарлетт видела Ретта без маски — жесткое лицо его дышало неподдельной ненавистью к отцу и болью за мать.
— Тетя Дали!
Но, господи, Ретт, у нее же самой почти ничего нет, кроме того, что я ей посылаю!
— Ах, вот, значит, откуда все!