До чего же вы плохо воспитаны, прелесть моя: похваляетесь передо мной, чтобы еще больше меня унизить.
Позвольте, в таком случае, возместить вам расходы!
— Охотно, — сказала Скарлетт и вдруг лукаво улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.
— Ах, Скарлетт, как же начинают сверкать ваши глазки при одной мысли о лишнем долларе!
Вы уверены, что помимо ирландской крови в вас нет еще и шотландской или, быть может, еврейской?
— Не смейте говорить гадости!
Я вовсе не собиралась похваляться перед вами, когда сказала про тетю Лали.
А она, ей-богу, видно, думает, что у меня денег — куры не клюют.
То и дело пишет, чтобы я еще прислала, а у меня — бог свидетель — и своих трат предостаточно, не могу же я содержать еще весь Чарльстон.
А отчего умер ваш отец?
— От обычного для нынешних джентльменов недоедания — так я думаю и надеюсь.
И поделом ему.
Он хотел, чтобы мама и Розмари голодали вместе с ним.
Теперь же, когда он умер, я буду им помогать.
Я купил им дом на Бэттери и нанял слуг.
Но они, конечно, держат в тайне, что деньги дал я.
— Почему?
— Дорогая моя, вы же знаете Чарльстон!
Вы там бывали.
Мои родные хотя люди и бедные, но должны сохранять лицо.
А как его сохранишь, если станет известно, что живут они на деньги игрока, спекулянта и «саквояжника».
Вот они и распустили слух, что отец оставил страховку на огромную сумму, что он жил в нищете и голодал, чем и довел себя до смерти, но деньги по страховке выплачивал, чтобы как следует обеспечить семью после своей смерти.
Поэтому теперь в глазах людей он уже не просто джентльмен старой школы, а Джентльмен с большой буквы.
Собственно, человек, принесший себя в жертву ради семьи.
Надеюсь, он переворачивается в гробу оттого, что, несмотря на все его старания, мама и Розмари ни в чем теперь не нуждаются… В определенном смысле мне даже жаль, что он умер: ведь ему так хотелось умереть, он был рад смерти.
— Почему?
— Да потому, что на самом деле он умер еще тогда, когда генерал Ли сложил оружие.
Вызнаете людей такого типа.
Он не смог приспособиться к новым временам и только и делал, что разглагольствовал о добрых старых днях.
— Ретт, неужели все старики такие?
— Она подумала о Джералде и о том, что Уилл рассказал ей про него.
— Нет, конечно!
Взгляните хотя бы на вашего дядю Генри и на этого старого дикого кота мистера Мерриуэзера.
Они точно заново родились, когда пошли в ополчение, и с тех пор, по-моему, все молодеют и становятся ершистее.
Я как раз сегодня утром повстречал старика Мерриуэзера — он ехал в фургоне Рене и клял лошадь, точно армейский живодер.
Он сказал мне, что помолодел на десять лет с тех пор, как разъезжает в фургоне, а не сидит дома и не слушает квохтанье невестки.
А ваш дядя Генри с наслаждением сражается с янки и в суде и вне его, защищая от «саквояжников» вдов и сирот — боюсь, бесплатно.
Если бы не война, он бы давно вышел в отставку и холил свой ревматизм.
Оба старика помолодели, потому что снова стали приносить пользу и чувствуют, что нужны.
И им нравится это новое время, которое дает возможность и старикам проявить себя.
Но немало есть людей — причем молодых, — которые пребывают в таком состоянии, в каком находились мой и ваш отец.
Они не могут и не хотят приспосабливаться, и это как раз подводит меня к той неприятной проблеме, которой я хотел сегодня коснуться, Скарлетт.
Этот неожиданный поворот беседы выбил почву из-под ног Скарлетт, и она пробормотала:
— Что… что… — А про себя взмолилась:
«О господи!
Вот и началось.
Смогу ли я его умаслить?»
— Зная вас, мне, «конечно, не следовало ожидать, что вы будете правдивы, порядочны и честны со мной.
Но я по глупости поверил вам.
— Я просто не понимаю, о чем вы.