— Думаю, что понимаете.
Во всяком случае, вид у вас очень виноватый.
Когда я сейчас ехал по Плющовой улице, направляясь к вам с визитом, кто бы, вы думали, окликнул меня из-за изгороди — миссис Эшли Уилкс!.
Я, конечно, остановился поболтать с ней.
— Вот как!
— Да, у нас была очень приятная беседа.
Она всегда хотела, чтобы я знал, заявила миссис Уилкс, каким она меня считает храбрым, потому что я пошел воевать за Конфедерацию, хотя часы ее и были уже сочтены.
— Чепуха какая-то!
Мелли просто идиотка.
Она могла умереть в ту ночь из-за этого вашего героизма.
— Тогда, я полагаю, она б сочла, что умерла во имя Правого Дела.
Потом я спросил ее, что она делает в Атланте, и она удивленно посмотрела на меня и сказала, что они теперь здесь живут и что вы были так добры — сделали мистера Уилкса партнером у себя на лесопилке.
— Ну и что? — коротко спросила Скарлетт.
— Когда я одалживал вам деньги на приобретение этой лесопилки, я поставил одно условие, которое вы согласились выполнить и которое состояло в том, что эти деньги никогда не пойдут на Эшли Уилкса.
— Вы оскорбляете меня.
Я же вернула вам ваши деньги, теперь лесопилка моя, и что я с ней делаю, никого не касается.
— А не скажете ли вы, откуда у вас взялись деньги, чтобы вернуть мне долг?
— Само собой, нажила их, продавая пиленый лес.
— А пиленый лес вы могли производить потому, что у вас были деньги, которые я вам для начала одолжил.
Вот так-то.
Значит, с помощью моих денег вы поддерживаете Эшли.
Вы бесчестная женщина, и если бы вы не вернули мне долг, я бы с удовольствием востребовал его сейчас, а не заплати вы мне — все ваше добро пошло бы с аукциона.
Он произнес это пренебрежительным тоном, но глаза его гневно сверкали.
Скарлетт поспешила перенести войну на территорию противника.
— Почему вы так ненавидите Эшли?
Можно подумать, что вы ревнуете к нему.
Слова вылетели сами собой — она готова была прикусить язык за то, что произнесла их, ибо Ретт откинул голову и так расхохотался, что она вспыхнула от досады.
— Вы не только бесчестная, но еще и самонадеянная, — сказал он.
— Никак не можете забыть, что были первой красавицей в округе, да?
Вечно будете считать, что более лакомой штучки в туфельках нет на всем белом свете и что любой мужчина, узрев вас, должен тут же ошалеть от любви.
— Ничего подобного! — запальчиво выкрикнула она.
— Просто я не могу понять, почему вы так ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, какое приходит мне в голову.
— Ну, так пусть вам в голову придет что-нибудь другое, прелестная моя чаровница, потому что ваше объяснение неверно.
А насчет моей ненависти к Эшли… Я не питаю к нему ненависти, как не питаю и любви.
Собственно, единственное чувство, которое я испытываю к нему и ему подобным, — это жалость.
— Жалость?
— Да, и еще немного презрения.
Ну, а теперь наберите в легкие побольше воздуха, надуйтесь как индюшка и объявите, что он стоит тысячи мерзавцев вроде меня, да и вообще, как я смею чувствовать к нему жалость или презрение.
А когда вы выпустите из себя весь воздух, я скажу вам, что имею в виду, если вас это, конечно, интересует.
— Ну, так меня это не интересует.
— А я все равно скажу, ибо не могу допустить, чтобы вы продолжали строить себе эти ваши милые иллюзии насчет моей ревности.
Я жалею его потому, что ему бы следовало умереть, а он не умер.
И я презираю его потому, что он не знает, куда себя девать теперь, когда его мир рухнул.
В этом было что-то знакомое.
Скарлетт смутно помнилось, что она уже слышала подобные речи, но не могла припомнить — когда и где.
Да и не стала пытаться — слишком она раскипятилась и не в состоянии была сосредоточиться.
— Дай вам волю, все приличные люди на Юге были бы уже покойниками!
— А дай им волю, и я думаю, люди типа Эшли предпочли бы лежать в земле.
Лежать в земле под аккуратненькими мраморными плитами, на которых значилось бы:
«Здесь лежит боец Конфедерации, отдавший жизнь ради Юга», или: