Вы не растоптаны.
И никогда не будете растоптаны.
А вот он растоптан, он пошел ко дну и никогда не всплывет, если какой-нибудь энергичный человек не подтолкнет его, не будет наставлять и оберегать всю жизнь.
Ну, а я что-то не склонен тратить деньги на такого, как Эшли.
— Однако вы же не возражали помочь мне, а я шла ко дну и…
— Ради вас стоило рискнуть, моя дорогая, даже интересно было рискнуть.
Почему?
Да потому, что вы не повисли на шее у своих мужчин, оплакивая былые дни.
Вы пробились на поверхность и заработали локтями, и теперь состояние ваше, выросшее на деньгах, которые вы украли из бумажника мертвеца, а также у Конфедерации, — достаточно прочно.
На вашем счету — убийство, увод жениха, попытка совершить прелюбодеяние, ложь, двурушничество и всякие мелкие мошенничества, в которые лучше не вдаваться.
Все это достойно восхищения.
И говорит о том, что вы — человек энергичный, решительный и что ради вас стоит рискнуть деньгами.
Помогать людям, которые умеют помочь сами себе, — это даже увлекательно.
Я, например, готов одолжить десять тысяч долларов без всякой расписки этой старой римской матроне — миссис Мерриуэзер.
Начала она с торговли пирогами из корзиночки, а вы сейчас на нее посмотрите!
Пекарня с полудюжиной рабочих, старый дедушка разъезжает с товаром в фургоне, радуясь жизни, а этот ленивый маленький креол Рене работает до седьмого пота и доволен… Или возьмите этого беднягу Томми Уэлберна, этого недоноска, который за двоих работает, и работает хорошо, или… словом, не буду продолжать перечень, чтобы вам не надоесть.
— А вы мне в самом деле надоели.
Надоели до ужаса, — холодно проронила Скарлетт, надеясь вывести его из себя и отвлечь от злополучной темы — Эшли.
Но он лишь коротко рассмеялся, отказываясь поднять перчатку.
— Вот таким людям стоит помогать.
А Эшли Уилксу — ба-а!
Люди его породы никому не нужны и не имеют ценности в нашем перевернутом мире.
Всякий раз, как привычный уклад летит вверх тормашками, люди его породы гибнут первыми.
Да и что ж тут особенного?
Они не заслуживают того, чтобы остаться в живых, потому что не борются — не умеют бороться.
Не в первый раз все в мире летит вверх тормашками и, конечно, не в последний.
Случалось такое и раньше, случится и снова.
А когда такое случается, люди все теряют и все становятся равны.
И, не имея ничего, начинают с нуля.
Я хочу сказать: не имея ничего, кроме острого ума и сильных рук.
У таких же, как Эшли, нет ни острого ума, ни физической силы, а если и есть, то они совестятся пустить эти свои качества в ход.
И тогда они идут ко дну — это неизбежно.
Таков закон природы, и миру лучше без них.
Но всегда находится горстка таких, которые дерзают и выбиваются на поверхность, и со временем эти люди оказываются на том же месте, какое занимали до того, как перевернулся мир.
— Но вы же сами были бедны!
Вы мне только что сказали, что отец вышвырнул вас из дома без единого пенни! — в ярости воскликнула Скарлетт.
— Вы должны бы понимать Эшли и сочувствовать ему!
— Я и понимаю его, — сказал Ретт, — но будь я проклят, если я ему сочувствую.
После окончания войны Эшли обладал куда большими возможностями, чем я, когда меня вышвырнули из дома.
По крайней мере у него были друзья, которые приютили его, тогда как я был Исмаилом.
Ну, а чего Эшли достиг?
— Да как вы можете равнять его с собой, вы — самонадеянный, надутый… Нет, он, слава богу, не такой!
Он не станет, как вы, пачкать руки, наживаясь вместе с янки, «саквояжниками» и подлипалами.
Он человек, уважающий себя, совестливый!
— Но не настолько уважающий себя и не настолько совестливый, чтобы отказаться от помощи и денег женщины.
— А что же ему было еще делать?
— Я, что ли, должен за него решать?
Я знаю лишь то, что делал сам, когда меня выкинули из дома, и что делаю сейчас.
И знаю то, что делали другие.
В крушении системы жизни мы увидели приоткрывшиеся для нас возможности и предельно использовали их — одни честно, Другие — не очень, да и сейчас продолжаем их использовать.