А Эшли и ему подобные, имея те же возможности, никак ими не пользуются.
Они люди недостаточно ловкие, Скарлетт, а только ловкие заслуживают того, чтобы жить.
Она почти не слушала его, ибо вдруг отчетливо вспомнила то, что ускользало от нее и не давало покоя с той минуты, как Ретт заговорил про Эшли.
Ей вспомнился холодный ветер во фруктовом саду Тары и Эшли, стоявший возле груды кольев, глядя куда-то вдаль, мимо нее.
Что он тогда сказал — что?
Произнес какое-то чудное иностранное слово, звучавшее как ругательство, и что-то толковал про конец света.
Она не поняла его тогда, но сейчас вдруг наступило прозрение, а вместе с ним — усталость и боль.
— Вот и Эшли сказал тогда…
— Да?
— Однажды в Таре он сказал что-то насчет… про какие-то сумерки богов, и про конец света, и еще всякие глупости.
— А-а, Gotterdammerung!
— Глаза Ретта смотрели остро, заинтересованно.
— А что еще он сказал?
— О, я точно не помню.
Я не слишком в это вникала.
Но… да, конечно… что-то про то, что сильные удерживаются в седле, а слабых жизнь сбрасывает на землю.
— Ах, значит, он понимает.
Тогда ему тяжело приходится.
Большинство ведь этого не осознает и так никогда и не осознает.
Они всю жизнь будут удивляться, куда ушла прелесть жизни.
И будут страдать в горделивом молчании и неведении.
А он понимает.
Он знает, что сброшен на землю.
— Ах, ничего подобного!
Никогда этого не будет, пока я дышу.
Ретт невозмутимо посмотрел на нее, смуглое лицо его было бесстрастно.
— Скарлетт, как вам удалось добиться его согласия переехать в Атланту и взяться за управление лесопилкой?
Он очень сопротивлялся?
Перед мысленным взором Скарлетт на мгновение возникла сцена с Эшли после похорон Джералда, но она тут же выкинула это из головы.
— Конечно, нет, — возмущенно ответила она.
— Когда я объяснила, что мне нужна его помощь, потому что я не доверяю этому мошеннику управляющему, а Фрэнк слишком занят, чтобы мне помогать, да к тому же я ведь была… ну, словом, я ждала Эллу-Лорину… Словом, он был только рад помочь мне.
— Вот как мило можно использовать свое материнство!
Что ж, теперь бедняга — ваш с потрохами и прикован к вам словом чести так же крепко, как ваши каторжники своими цепями.
И надеюсь, вам обоим это доставляет удовольствие.
Но, как я уже сказал в начале нашего разговора, от меня вы больше не получите ни цента на ваши мелкие, неблаговидные затеи, дорогая моя двурушница.
Скарлетт вся кипела от злости и одновременно — досады.
Она ведь уже рассчитывала на то, что возьмет у Ретта взаймы еще денег, купит в городе участок и построит там лесной склад.
— Как-нибудь обойдусь без ваших денег, — выкрикнула она.
— Лесопилка Джонни Гэллегера с тех пор, как я перестала нанимать вольных негров, приносит мне деньги — и немалые, а потом я получаю проценты с денег, которые даю под заклад, да и черномазые оставляют в нашей лавке немало живых денег.
— Да все так, как я слышал.
Здорово вы умеете выкачивать монету из людей беспомощных и несведущих — из вдов и сирот!
Но если уж вы залезаете в чужой карман, Скарлетт, то почему к бедным и слабым, а не к богатым и сильным?
Со времен Робин Гуда и по наши дни потрошить богачей считается высокоморальным.
— А потому, — отрезала Скарлетт, — что куда легче и безопаснее залезать, как вы изволите выражаться, в карман к беднякам.
Ретт весь так и затрясся от беззвучного смеха.
— А вы, оказывается, отменная мерзавка, Скарлетт!
Мерзавка!
Как ни странно, это слово больно укололо ее.
Никакая она не мерзавка, пылко сказала себе Скарлетт.
Во всяком случае, ей вовсе не хотелось такою слыть.