Ей хотелось быть настоящей леди.
На секунду мысли ее вернулись назад, к тем годам, когда еще была жива Эллин, и она увидела свою мать — стремительно прошуршали юбки, пахнуло духами; она была вечно в движении, эта хрупкая женщина, непрестанно трудившаяся для других, предмет всеобщей любви, уважения и преклонения.
И внезапно Скарлетт стала сама себе противна.
— Если вы хотите довести меня до белого каления, — устало сказала она, — то зря стараетесь.
Я знаю, я не такая… совестливая, какой следовало бы мне быть.
И не такая добрая и милая, как меня учили.
Тут уж ничего не поделаешь, Ретт.
Честное слово, ничего.
Как я могу вести себя иначе?
Что стало бы со мной, с Уэйдом, с Тарой, со всеми нами, будь я… кроткой тихоней, когда тот янки явился в Тару?
Мне бы следовало быть… Нет, даже думать об этом не хочу.
А когда Джонас Уилкерсон задумал отобрать у меня родной дом, вы только представьте себе, что было бы, будь я… доброй и совестливой!
Где были бы все мы теперь?
А если б я была милой простушкой и не наседала на Фрэнка по поводу долгов, мы бы… ну, да ладно… Может, я и мерзавка, но я не буду всю жизнь мерзавкой, Ретт.
А эти годы — что еще мне оставалось делать, да что еще остается делать и сейчас?
Разве могла я вести себя иначе?
У меня было такое чувство, будто я пытаюсь грести в тяжело нагруженной лодке, а на море — буря.
Мне так трудно было держаться на поверхности, что не могла я думать о всякой ерунде, о том, без чего легко можно обойтись, — как, скажем, без хороших манер, или… ну, словом, без всякого такого.
Слишком я боялась, что лодка моя затонет, и потому выкинула за борт все, что не имело для меня особой цены.
— Гордость, и честь, и правдивость, и целомудрие, и милосердие, — хмуро перечислил он.
— Вы правы, Скарлетт.
Все это перестает иметь цену, когда лодка идет ко дну.
Но посмотрите вокруг на своих друзей.
Они либо благополучно пристают к берегу со всем этим грузом, либо, подняв все флаги, идут ко дну.
— Они идиоты, — отрезала Скарлетт.
— Всему свое время.
Когда у меня будет достаточно денег, я тоже буду со всеми милой.
Такая буду скромненькая — воды не замучу.
Тогда я смогу быть такой.
— Сможете… но не станете.
Трудно спасти выброшенный за борт груз: да если его и удастся вытащить, все равно он уже безнадежно подмочен.
И боюсь, что когда вы сочтете возможным втянуть обратно в лодку честь, целомудрие и милосердие, которые вышвырнули за борт, вы обнаружите, что они претерпели в воде существенные изменения, причем отнюдь не к лучшему…
Он вдруг поднялся и взял шляпу.
— Вы уходите?
— Да.
Разве вы не рады?
Хочу дать вам возможность побыть наедине с остатками вашей совести.
Он на секунду приостановился, посмотрел на малышку, протянул ей палец, и та мгновенно ухватилась за него ручонкой.
— Фрэнк, надо полагать, лопается от гордости?
— О, конечно.
— И надо полагать, уже строит планы на будущее для этого младенца?
— Вы же знаете, до чего мужчины становятся глупы, когда речь заходит об их детях.
— В таком случае передайте ему, — начал было Ретт и умолк; на лице его появилось странное выражение. — Передайте ему: если он хочет, чтобы его планы относительно будущего этого младенца осуществились, пусть чаще сидит дома по вечерам.
— Что вы хотите этим сказать?
— Лишь то, что сказал.
Передайте, чтоб сидел дома.
— Ах вы, подлое существо!
Да как вы смеете намекать, будто бедняга Фрэнк…
— О боже правый!
— И Ретт раскатисто рассмеялся.