Люди должны делать то, что положено.
А я должна следить за тем, чтобы работали лесопилки!
И мне необходимы деньги!
А теперь я, наверное, все потеряю и в общем-то по своей вине!»
Прошло немало времени, и вот голос Мелани дрогнул — она осеклась и умолкла.
Повернула голову к окну и уставилась в него, точно за стеклом вовсе не стоял солдат-янки и не смотрел на нее.
Оголтелые, заметив ее напряженную позу, тоже подняли головы и тоже стали прислушиваться.
Послышался стук копыт и пение — приглушенное закрытыми окнами и дверьми и относимое ветром, но все же отчетливо слышное.
Это была самая мерзкая и ненавистная из всех песен — песня про солдат Шермана
«Шагая по Джорджии», и пел ее Ретт Батлер.
Не успел он допеть первый куплет, как два других пьяных голоса принялись подпевать — громко, по-дурацки, спотыкаясь на словах, сливая их вместе.
У парадного входа раздалась команда капитана Джэффери и послышался быстрый топот ног.
Но еще прежде, чем звуки команды долетели до гостиной, дамы в изумлении переглянулись.
Ведь пьяные голоса, тянувшие песню вместе с Реттом, принадлежали Эшли и Хью Элсингу.
На дорожке у входа завязался громкий разговор; слышался отрывистый, вопрошающий голос капитана Джэффери, пронзительный, прерываемый дурацким хохотом голос Хью, густой, беззаботный бас Ретта и неестественный, странный голос Эшли, который все повторял:
— Какого черта!
Какого черта!
«Нет, это не может быть Эшли! — вертелось в мозгу Скарлетт.
— Он же никогда не напивается!
А Ретт… Ретт, когда напьется, становится совсем, совсем тихим… он никогда так не шумит!»
Мелани поднялась с места, и вместе с ней поднялся Арчи.
Раздался резкий возглас капитана:
«Эти двое — арестованы».
И Арчи схватился за рукоятку пистолета.
— Нет, — решительно шепнула Мелани.
— Нет.
Предоставь это мне.
И Скарлетт увидела на ее лице такое же выражение, как в тот день в Таре, когда Мелани стояла на площадке лестницы и, сжимая в слабом кулачке тяжелую саблю, глядела вниз на мертвого янки, — нежное, застенчивое существо, превращенное обстоятельствами в настороженную, разъяренную тигрицу.
Мелани широко распахнула парадную дверь.
— Тащите его сюда, капитан Батлер, — крикнула она звонким, не лишенным яда голосом.
— Вы, должно быть, опять напоили его до бесчувствия.
Тащите же его сюда.
Со стороны темной дорожки, по которой гулял ветер, послышался голос капитана-янки:
— Извините, миссис Уилкс, но ваш муж и мистер Элсинг арестованы.
— Арестованы?
За что?
За то, что напились?
Если бы в Атланте арестовывали за пьянство, то весь ваш гарнизон не вылезал бы из тюрьмы!
Ну, тащите же его сюда, капитан Батлер, если, конечно, сами в состоянии идти.
Скарлетт соображала медленно, и сначала в голове у нее была полнейшая каша.
Она же понимала, что ни Ретт, ни Эшли не пьяны, и понимала, что Мелани это понимает.
И однако же, вот тут стоит Мелани, обычно такая мягкая и благовоспитанная, и кричит как мегера, да еще при янки, уверяя, что и Ретт и Эшли пьяны до бесчувствия — даже идти не могут.
Послышалось какое-то бормотание, краткие препирательства, пересыпаемые бранью, и чьи-то нетвердые шаги по ступенькам крыльца.
В дверном проеме показался Эшли, белый как мел; голова у него болталась, светлые волосы были спутаны, и он от шеи до колен был закутан в черную накидку Ретта.
Хью Элсинг и Ретт, оба тоже еле передвигая ноги, поддерживали его с двух сторон, и было ясно, что без их помощи Эшли тут же бы упал.
Следом за ними шел капитан-янки — лицо его выражало недоверие, и в то же время все это явно его забавляло.
Он остановился на пороге, из-за плеч его с любопытством выглядывали солдаты, а в дом ворвался холодный ветер.
Перепуганная, ошарашенная Скарлетт взглянула на Мелани, потом на повисшего на руках у друзей Эшли и только тут начала что-то понимать.
Она хотела было крикнуть:
«Но он же не пьяный!» — и прикусила язык.