Мамушка искала ее, когда люди из похоронного бюро попросили выпить, и в кухне, где находились Мамушка, кухарка и Питер, тотчас возникла грозовая атмосфера подозрительности.
Коньяк приятно обжег внутренности.
Ничто не сравнится с коньяком, когда нужно себя взбодрить!
Да и вообще он всегда хорош — куда лучше, чем безвкусное вино.
Какого черта, почему женщине можно пить вино и нельзя — более крепкие напитки?
Миссис Мерриуэзер и миссис Мид явно почувствовали на похоронах, что от нее попахивает коньяком, и она заметила, какими они обменялись победоносными взглядами.
Мерзкие старухи!
Скарлетт налила себе еще.
Ничего страшного, если она сегодня немножко захмелеет, — она ведь скоро ляжет, а перед тем, как позвать Мамушку, чтобы та распустила ей корсет, она прополощет рот одеколоном.
Хорошо бы напиться до бесчувствия, как напивался Джералд в день заседания суда.
Тогда, быть может, ей удалось бы забыть осунувшееся лицо Фрэнка, молча обвинявшее ее в том, что она испортила ему жизнь, а потом убила.
Интересно, подумала Скарлетт, а в городе тоже считают, что она убила его?
На похоронах все были с ней подчеркнуто холодны.
Одни только жены офицеров-янки, с которыми она вела дела, вовсю выражали ей сочувствие.
А впрочем, плевала она на городские пересуды.
Все это не имеет никакого значения, а вот перед богом держать ответ ей придется!
При этой мысли она сделала еще глоток и вздрогнула — так сильно коньяк обжег ей горло.
Теперь ей стало совсем тепло, но она все не могла отделаться от мыслей о Фрэнке.
Какие дураки говорят, будто алкоголь помогает забыться!
Пока она не напьется до бесчувствия, перед ней все будет стоять лицо Фрэнка, когда в тот последний раз он умолял ее не ездить одной, — застенчивое, укоряющее, молящее о прощении.
Раздался глухой удар дверного молотка, эхом разнесшийся по притихшему дому, и Скарлетт услышала неуверенные шаги тети Питти, пересекшей холл, а затем звук отворяемой двери.
Кто-то поздоровался, затем послышалось неясное бормотанье.
Должно быть, какая-нибудь соседка зашла узнать про похороны или принесла бланманже.
Питти наверняка обрадовалась.
Ей доставляет грустное удовольствие беседовать с теми, кто заходит выразить сочувствие, — она словно бы вырастает при этом в собственных глазах.
Кто бы это мог быть, без всякого интереса подумала Скарлетт, но тут, перекрывая приличествующий случаю шепот Питти, раздался гулкий, тягучий мужской голос, и она все поняла.
Радость и чувство облегчения затопили ее.
Это был Ретт.
Она не видела его с той минуты, когда он принес весть о смерти Фрэнка, и теперь всем нутром почувствовала, что он — единственный, кто способен ей сегодня помочь.
— Я думаю, она согласится принять меня, — долетел до нее снизу голос Ретта.
— Но она уже легла, капитан Батлер, и никого не хочет видеть.
Бедное дитя, она в полной прострации.
Она…
— Думаю, она примет меня.
Пожалуйста, передайте ей, что я завтра уезжаю и, возможно, какое-то время буду отсутствовать.
Мне очень важно ее повидать.
— Но… — трепыхалась тетя Питтипэт.
Скарлетт выбежала на площадку, не без удивления подметив, что колени у нее слегка подгибаются, и перегнулась через перила.
— Я с-с-сей-час сойду, Ретт, — крикнула она.
Она успела заметить запрокинутое кверху одутловатое лицо тети Питтипэт, ее глаза, округлившиеся, как у совы, от удивления и неодобрения.
«Теперь весь город узнает о том, что я неподобающе вела себя в день похорон мужа», — подумала Скарлетт, ринувшись в спальню и на ходу приглаживая волосы.
Она застегнула до самого подбородка лиф своего черного платья и заколола ворот траурной брошью Питтипэт.
«Не очень-то хорошо я выгляжу», — подумала она, пригнувшись к зеркалу, из которого на нее глянуло белое как полотно, испуганное лицо.
Рука Скарлетт потянулась было к коробке, где она прятала румяна, и остановилась на полпути.
Бедняжка Питтипэт совсем расстроится, решила Скарлетт, если она сойдет вниз румяная и цветущая.
Скарлетт взяла вместо этого флакон, набрала в рот побольше одеколона, тщательно прополоскала рот и сплюнула в сливное ведро.
Шурша юбками, она спустилась вниз, а те двое так и продолжали стоять в холле, ибо Скарлетт до того расстроила Питтипэт, что старушка даже не предложила Ретту присесть.
Он был в черной паре, в ослепительно белой накрахмаленной рубашке с оборочками и держался безупречно, как и подобает старому другу, зашедшему выразить сочувствие, — настолько безупречно, что это смахивало на комедию, хотя Питтипэт, конечно, этого не усмотрела.
Он должным образом извинился перед Скарлетт за беспокойство и выразил сожаление, что дела, которые ему необходимо завершить до своего отъезда из города, не позволили ему присутствовать на похоронах.
«Чего ради он пришел? — недоумевала Скарлетт.