Тогда мне казалось, я поступала правильно, а сейчас вижу, как все это было нехорошо.
Знаете, Ретт, такое у меня чувство, словно и не я все это делала.
Я вела себя с ним так подло, а ведь я в общем-то не подлая.
Меня же иначе воспитывали.
Мама… — Она замолчала, стараясь проглотить сдавивший горло комок.
Она весь день избегала думать об Эллин, но сейчас образ матери встал перед ее глазами.
— Я часто думал, какая она была.
Вы всегда казались мне очень похожей на отца.
— Мама была… Ах, Ретт, я впервые радуюсь, что она умерла и не может меня видеть.
Ведь она воспитывала меня так, чтобы я не была подлой.
И сама была со всеми такая добрая, такая хорошая.
Она бы предпочла, чтоб я голодала, но не пошла на такое.
И мне всегда хотелось во всем походить на нее, а я ни капельки на нее не похожа.
Я об этом, правда, не думала — мне о столь многом приходилось думать, — но очень хотелось быть похожей на нее.
И вовсе не хотелось быть, как папа.
Я любила его, но он был… такой… такой безразличный к людям.
Я же, Ретт, иной раз очень старалась хорошо относиться к людям и быть доброй к Фрэнку, а потом мне снился этот страшный сон и такой нагонял на меня страх, что хотелось выскочить на улицу и у всех подряд хватать деньги — не важно чьи — мои или чужие.
Слезы ручьем текли у нее по лицу, и она так сильно сжала его руку, что ногти впились ему в кожу.
— Что же это был за страшный сон?
— Голос Ретта звучал спокойно, мягко.
— Ах, я и забыла, что вы не знаете.
Так вот, стоило мне начать хорошо относиться к людям и сказать себе, что деньги — не главное на свете, как мне тут же снился сон: снова я была в Таре — как бы сразу после смерти мамы и после того, как янки побывали там.
Ретт, вы и представить себе не можете… Стоит вспомнить об этом, как я вся холодею.
Я снова вижу сожженные поместья, и такая тишина повсюду, и нечего есть.
Ах, Ретт, когда я вижу этот сон, я снова чувствую голод, как тогда.
Продолжайте.
— В общем, я снова чувствую голод, и все — и папа, и девочки, и негры — все кругом голодные и только и делают, что твердят:
«Есть хотим», — а у меня самой в животе пусто, даже режет, и очень мне страшно.
А в голове все время вертится мысль:
«Если я из этого выберусь, то никогда, никогда больше не буду голодать». Потом во сне все исчезает, клубится серый туман, и я бегу, бегу в этом тумане, бегу так быстро, что кажется, сейчас лопнет сердце, а за мной что-то гонится, и больно дышать, и мне почему-то кажется, что если только я сумею добраться, куда бегу, все будет в порядке.
Но я сама не знаю, куда бегу.
И тут я просыпаюсь, вся в холодном поту от страха-до того мне страшно, что я снова буду голодать.
И когда я просыпаюсь, у меня такое чувство, что все деньги мира не в силах спасти меня от этого страха и голода.
А тут еще Фрэнк мямлил, еле поворачивался, ну и я, конечно, выходила из себя и вскипала.
Он, по-моему, ничего не понимал, а я не могла ему объяснить.
Я все думала, что когда-нибудь отплачу ему сторицей — когда у нас будут деньги и когда у меня пройдет этот страх перед голодом.
А теперь уже поздно: он умер.
Ах, когда я так поступала, мне казалось, что я права, а теперь вижу: вовсе я была не права.
Если бы начать все сначала, я бы иначе себя вела.
— Хватит, — сказал он; высвободил руку из ее крепко вцепившихся пальцев и достал чистый носовой платок.
— Вытрите лицо.
Это же бессмысленно — так себя терзать.
Она взяла носовой платок, вытерла мокрые от слез щеки и почувствовала, что ей стало легче, словно она переложила часть бремени со своих плеч на его широкие плечи.
Он был такой уверенный в себе, такой спокойный, даже легкая усмешка в уголках рта успокаивала, как бы подтверждая, что ее смятение и терзания — пустое.
— Стало легче?
Ну, теперь давайте поговорим о главном.
Вы сказали, что если бы вам довелось начать все сначала, вы вели бы себя иначе.
В самом деле?
Подумайте.
В самом деле вы вели бы себя иначе?