Ну, и что тут такого страшного, если даже придется заложить?
Скарлетт сказала, что они без труда выкупят Тару из урожая будущего года — продадут хлопок, расплатятся, и у них еще деньги останутся; она сказала это так уверенно, что никому и в голову не пришло спорить с ней.
А когда ее спросили, у кого она собирается брать в долг, она ответила:
«Любопытному нос прищемили», — ответила так игриво, что все рассмеялись и принялись подшучивать и дразнить ее: завела-де себе дружка-миллионера.
— Не иначе как у Ретта Батлера, — лукаво заметила Мелани, и все рассмеялись еще громче, настолько нелепым показалось им это предположение, ибо все знали, что Скарлетт ненавидит Ретта и если вспоминает о нем, то не иначе как об «этом подлеце Ретте Батлере».
Но Скарлетт не рассмеялась, и Эшли, засмеявшийся было, умолк, заметив, какой настороженный взгляд бросила на Скарлетт Мамушка.
Сьюлин, заразившись царившим в комнате единодушием, расщедрилась и принесла свой воротничок из ирландских кружев, хотя и несколько поношенный, но все еще прелестный, а Кэррин стала уговаривать Скарлетт надеть в Атланту ее туфли — это была лучшая пара обуви во всей Таре.
Мелани упросила Мамушку не выкидывать бархатные обрезки — она обтянет ими каркас прохудившейся шляпки, и все так и покатились со смеху, когда она заявила, что старому петуху придется, видно, расстаться со своими роскошными, черно-зелеными с золотом перьями, если он не удерет на болото.
Скарлетт смотрела на стремительно двигавшиеся пальцы, слышала взрывы смеха и со скрытой горечью и презрением поглядывала на окружающих.
«Ничего они не понимают — ни что происходит со мной, ни с ними самими, ни со всем Югом.
Они все еще думают, будто ничего страшного не может с ними случиться, потому что они — это они: О'Хара, Уилксы, Гамильтоны.
Даже черномазые — и те так думают.
Какие же они все идиоты!
Никогда ничего не поймут!
Будут думать и жить, как думали и жили всегда, и ничто не способно их изменить.
Пусть Мелли ходит в лохмотьях, собирает хлопок и даже помогла мне убить человека — ничто не в силах ее изменить.
Такой она навеки останется — застенчивой, благовоспитанной миссис Уилкс, идеальной леди!
И пусть Эшли видел смерть, и воевал, и был ранен, и сидел в тюрьме, и вернулся в разоренный дом — он останется тем же джентльменом, каким был, когда владел Двенадцатью Дубами.
Вот Уилл — тот другой.
Он знает, что такое жизнь на самом деле, но Уиллу и терять-то было особенно нечего.
Ну, а что до Сьюлин и Кэррин — они считают, что все это временно.
Они не меняются, не приспосабливаются к новым условиям жизни, потому что думают: это скоро пройдет.
Они считают, что господь бог сотворит чудо — для их и только их блага.
Ну, а никаких чудес не будет.
Если кто и сотворит здесь чудо, так это я, когда окручу Ретта Батлера… А они не изменятся.
Возможно, они и не могут измениться.
Я — единственная, кто здесь изменился… да и я не изменилась бы, если б жизнь не заставила».
Наконец Мамушка выставила мужчин из столовой и закрыла за ними дверь, чтобы можно было начать примерку.
Порк повел Джералда наверх спать, а Эшли с Уиллом остались одни при свете ламп в парадной гостиной.
Некоторое время оба молчали — Уилл лишь безмятежно жевал табак, словно животное — жвачку.
Однако лицо его было отнюдь не безмятежным.
— Эта поездка в Атланту, — негромко произнес он наконец, — не нравится мне она.
Совсем не нравится.
Эшли бросил на него быстрый взгляд и тут же отвел глаза; он ничего не сказал — лишь подумал: не возникло ли у Уилла того же страшного подозрения, какое мучило его.
Да нет, не может быть.
Уилл же не знает, что произошло днем во фруктовом саду и до какого отчаяния дошла Скарлетт.
Не мог Уилл заметить и того, как изменилось лицо Мамушки при упоминании о Ретте Батлере, да и вообще Уилл ничего не знает ни про деньги Ретта, ни про то, какая у него скверная репутация.
Во всяком случае, Эшли казалось, что Уилл не может этого знать; правда, с тех пор как Эшли поселился в Таре, он заметил, что и Уилл и Мамушка знают много такого, о чем никто им не говорил, — они просто чувствуют, когда и что происходит.
А в воздухе сейчас было что-то зловещее — какая именно беда нависла над ними, Эшли не знал, но понимал, что спасти от нее Скарлетт он не в силах.
Взгляды их за весь этот вечер ни разу не встретились, однако ее жесткая бурлящая веселость пугала его.
Терзавшее его подозрение было слишком ужасно — он не мог даже высказать его вслух.
Не имеет он права так ее оскорбить — спросив напрямик.
Он крепко сжал кулаки.
Нет у него такого права: сегодня днем он утратил все права на нее, навсегда.
И теперь уже не в состоянии ей помочь.
Да и никто не в состоянии.
Тут он подумал о Мамушке, о том, с какой мрачной решимостью она резала бархатные портьеры, и на душе у него стало чуть легче.
Мамушка уж позаботится о Скарлетт, независимо от того, хочет этого Скарлетт или нет.
«А виноват во всем я, — в отчаянии подумал он.
— Я толкнул ее на это».