К ней вернулось некоторое спокойствие, а вместе с ним и природное свойство говорить все напрямик, усиленное действием коньяка.
— Это удовольствие для мужчин, хотя одному богу известно, что они тут находят.
Я этого никогда не могла понять.
А женщине замужество приносит лишь бесплатную еду, прорву работы да еще необходимость мириться с мужскими причудами. Ну, и, конечно, по ребенку в год.
Ретт расхохотался так громко, что смех его эхом прокатился по притихшему дому, и Скарлетт услышала, как открылась кухонная дверь.
— Прекратите!
У Мамушки уши как у рыси. Неприлично ведь смеяться так громко после… словом, перестаньте.
Вы же знаете, что это правда.
Удовольствие!
Че-пу-ха!
— Я ведь уже сказал, что вам не везло, и ваши слова это подтверждают.
Вы были замужем за мальчишкой и за стариком.
Да к тому же ваша матушка наверняка говорила вам, что женщина должна мириться «со всем этим» ради счастья, которое приносит материнство.
Ну, так это не так.
Почему же вам не выйти замуж за отличного молодого мужчину со скверной репутацией и умением обращаться с женщинами?
Вот от такого брака вы получите удовольствие.
— Вы грубиян, и к тому же самовлюбленный, и я считаю, что наш разговор слишком далеко зашел.
Он… он просто стал вульгарным.
— Но и весьма занимательным, верно?
Могу поклясться, вы никогда прежде не обсуждали супружество ни с одним мужчиной, даже с Чарлзом или Фрэнком.
Она насупясь посмотрела на него.
Слишком много Ретт знает.
Интересно, подумала она, где это он выучился всем своим знаниям насчет женщин.
Сущее неприличие.
— Не надо хмуриться.
Назовите день, Скарлетт.
Я не настаиваю на том, чтобы немедля вести вас под венец и тем испортить вам репутацию.
Мы выждем положенный приличием срок.
Кстати, а сколько это — «положенный приличием срок»?
— Я ведь еще не сказала, что выйду за вас.
Неприлично даже говорить о таких вещах в такое время.
— Я же сказал вам, почему говорю об этом сейчас.
Завтра я уезжаю и слишком пылко влюблен, чтобы дольше сдерживать свою страсть.
Но быть может, я чрезмерно ускорил события.
— И совсем неожиданно — так, что она даже испугалась, — соскользнул с дивана на колени и, положив руку на сердце, быстро речитативом заговорил: — Прошу простить меня за то, что напугал вас пылкостью своих чувств, дорогая моя Скарлетт, — я хочу сказать: дорогая моя миссис Кеннеди.
От вашего внимания едва ли ускользнуло то, что с некоторых пор моя дружба к вам переросла в более глубокое чувство — чувство более прекрасное, более чистое, более святое.
Осмелюсь ли я назвать его?
Ах!
Ведь это любовь придала мне такую смелость!
— Прошу вас, встаньте, — взмолилась она.
— Вы выглядите так глупо. А что, если Мамушка зайдет и увидит вас?
— Она будет потрясена и не поверит глазам своим, впервые увидев, что я веду себя как джентльмен, — сказал Ретт, легко поднимаясь с пола.
— Послушайте, Скарлетт, вы не дитя и не школьница, чтобы отделываться от меня под дурацкими предлогами приличий и тому подобного.
Скажите, что вы выйдете за меня замуж, когда я вернусь, или, клянусь богом, я никуда не уеду.
Я останусь здесь и каждый вечер буду появляться с гитарой под вашим окном и распевать во весь голос серенады, и так вас скомпрометирую, что вам придется выйти за меня замуж, чтобы спасти свою репутацию.
— Ретт, будьте благоразумны.
Я вообще ни за кого не хочу замуж.
— Нет?
Вы не говорите мне настоящей причины.
Дело же не в девичьей застенчивости.