Скарлетт спокойно вынесла обморок тети Питти, которая лишилась чувств, узнав о помолвке, и сумела выстоять, увидев, как вдруг постарел Эшли и, не поднимая глаз, пожелал ей счастья.
Ее позабавили и разозлили письма от тети Полин и тети Евлалии из Чарльстона: обе дамы пришли в ужас от услышанного, накладывали свой запрет на этот брак, писали, что она не только погубит себя, но нанесет удар и по их положению в обществе.
Скарлетт лишь рассмеялась, когда Мелани, сосредоточенно нахмурясь, сказала со всей прямотой:
«Конечно, капитан Батлер куда лучше, чем многие думают, — каким он оказался добрым и умным, как он сумел спасти Эшли.
И он все-таки сражался за Конфедерацию.
Но, Скарлетт, не кажется Ли тебе, что лучше не принимать столь поспешного решения?»
Нет, Скарлетт было безразлично, кто что говорил, — ей было небезразлично лишь то, что говорила Мамушка.
Слова Мамушки сильнее всего обозлили ее и причинили самую острую боль.
— Много вы натворили всякого такого, от чего мисс Эллин очень бы расстроилась, ежели б узнала.
И я тоже расстраивалась ужас как.
Да только такого вы еще не выкидывали.
Взять себе в мужья падаль!
Да, мэм, еще раз повторю: падаль!
И не смейте мне говорить, будто он — благородных кровей!
Ничегошеньки это не меняет.
Падаль — она ведь бывает и благородных кровей и неблагородных, а он — падаль!
Да, мисс Скарлетт, я ведь видела, как вы отобрали мистера Чарлза у мисс Уилкс, хоть он и ничуточки вам не нравился.
И я видела, как вы украли у собственной сестры мистера Фрэнка.
Но я держала рот на замке — ничего не говорила, хоть и видела, что вы творили, когда продавали худой лес за хороший, и оболгали не одного жентмуна из тех, что лесом торгуют, и разъезжали сама по себе всяким скверным неграм на приманку, а теперь вот и мистера Фрэнка из-за вас подстрелили, и бедных каторжников-то вы не кормите, так что у них душа в теле не держится.
А я молчком молчала, хотя мисс Эллин в земле обетованной могла б сказать мне:
«Мамушка, Мамушка!
Плохо ты смотрела за моим дитятей!»
Да, мэм, все я терпела, а вот этого, мисс Скарлетт, не стерплю.
Не можете вы выйти замуж за падаль.
И не выйдете, пока я дышу.
— Нет, выйду — и за того, за кого хочу, — холодно заявила Скарлетт.
— Что-то ты стала забывать свое место, Мамушка.
— И давно пора!
Но ежели я вам все это не скажу — кто скажет?
— Я уже думала. Мамушка, и решила, что лучше тебе уехать назад в Тару.
Я дам тебе денег и…
Мамушка вдруг выпрямилась, исполненная чувства собственного достоинства.
— Я ведь вольная, мисс Скарлетт.
И никуда вы меня не пошлете, ежели я сама не захочу.
А в Тару я поеду, когда вы со мной поедете.
Не оставлю я дите мисс Эллин одну, и ничто на свете меня не принудит.
Да и внука мисс Эллин я не оставлю, чтобы всякая там падаль воспитывала его.
Здесь я сейчас живу, здесь и останусь!
— Я не позволю тебе жить в моем доме и грубить капитану Батлеру.
А я выхожу за него замуж, и разговор окончен.
— Нет, тут еще много можно сказать, — медленно возразила Мамушка, и в ее выцветших старых глазах загорелся воинственный огонек.
— Да только ни в жисть я не думала, что придется говорить такое родной дочери мисс Эллин.
Но вы уж, мисс Скарлетт, меня выслушайте.
Вы ведь всего-то навсего мул в лошадиной сбруе.
Ну, а мулу можно надраить копыта и начистить шкуру так, чтоб сверкала, и всю сбрую медными бляхами разукрасить, и в красивую коляску впрячь… Только мул все одно будет мул.
И никого тут не обманешь.
Так вот и вы.
У вас и шелковые-то платья есть, и лесопилки, и лавка, и деньги, и изображаете-то вы из себя бог знает что, а все одно — мул.
И никовошеньки-то вы не обманете.
И этот Батлер — он хоть и хорошей породы, и такой весь гладкий и начищенный, как скаковая лошадь, а он тоже, как и вы, — мул в лошадиной сбруе.