— Мамушка проницательно смотрела на свою хозяйку.
Скарлетт же, дрожа от обиды, слова не могла выговорить.
— И ежели вы сказали, что хотите замуж за него выйти, вы и выйдете, потому как вы такая же упрямая, как ваш батюшка.
Только запомните вот что, мисс Скарлетт: никуда я от вас не уйду.
Останусь тут и посмотрю, как оно все будет.
И не дожидаясь ответа. Мамушка повернулась и вышла с таким зловещим видом, словно последние слова ее были:
«Встретимся мы… Встретимся мы при Филиппах!».
Во время медового месяца, который Скарлетт с Реттом проводили в Новом Орлеане, она пересказала ему слова Мамушки.
К ее удивлению и возмущению, услышав про мулов в лошадиной сбруе, Ретт рассмеялся.
— В жизни не слыхал, чтобы столь глубокая истина была выражена так кратко, — заметил он.
— Мамушка — умная старуха, вот ее уважение и расположение мне хотелось бы завоевать, а таких людей на свете немного.
Правда, если в ее глазах я мул, то едва ли сумею этого добиться.
Она даже отказалась от десятидолларового золотого, который я в пылу жениховских чувств хотел ей после свадьбы подарить.
Редко мне встречались люди, которых не мог бы растопить вид золота.
А она посмотрела на меня в упор, поблагодарила и сказала, что она — не вольноотпущенная и мои деньги ей не нужны.
— Почему она так распалилась?
И почему вообще все кудахчут по поводу меня, точно куры?
Это мое дело, за кого я выхожу замуж и как часто я выхожу.
Я, к примеру, всегда интересовалась только собственными делами.
Почему же другие суют нос в чужие дела?
— Кошечка моя, люди могут простить почти все — не прощают лишь тем, кто не интересуется чужими делами.
Но почему ты пищишь, как ошпаренная кошка?
Ты же не раз говорила, что тебе безразлично, что люди болтают на твой счет.
А на деле как получается?
Ты знаешь, что не раз давала пищу для пересудов по разным мелочам, а сейчас, когда речь идет о таком серьезном вопросе, сплетни вполне естественны.
Ты же знала, что пойдут разговоры, если ты выйдешь замуж за такого злодея, как я.
Будь я человеком безродным, нищим, люди отнеслись бы к этому спокойнее.
Но богатый процветающий злодей — это, уж конечно, непростительно.
— Неужели ты не можешь хоть когда-нибудь быть серьезным!
— Я вполне серьезен.
Людям благочестивым всегда досадно, когда неблагочестивые цветут как пышный зеленый лавр.
Выше головку, Скарлетт, разве ты не говорила мне как-то, что хочешь, быть очень богатой, прежде всего чтобы иметь возможность послать к черту любого встречного и поперечного?
Вот ты и получила такую возможность.
— Но ведь тебя первого я хотела послать к черту, — сказала Скарлетт и рассмеялась.
— И все еще хочешь?
— Ну, не так часто, как прежде.
— Можешь посылать к черту всякий раз, как захочется.
— Радости мне это не прибавит, — заметила Скарлетт и, нагнувшись, небрежно чмокнула его.
Черные глаза Ретта быстро пробежали по ее лицу, ища в ее глазах чего-то, но так и не найдя, он отрывисто рассмеялся.
— Забудь об Атланте.
Забудь о старых злых кошках.
Я привез тебя в Новый Орлеан развлекаться и хочу, чтобы ты развлекалась.
ЧАСТЬ 5
ГЛАВА XLVIII
И Скарлетт действительно развлекалась — она не веселилась так с довоенной весны.
Новый Орлеан был город необычный, шикарный, и Скарлетт, точно узник, приговоренный к пожизненному заключению и получивший помилование, с головой погрузилась в удовольствия.
«Саквояжники» выкачивали из города все соки, многие честные люди вынуждены были покидать свои дома, не зная, где и когда удастся в очередной раз поесть; в кресле вице-губернатора сидел негр.
И все же Новый Орлеан, который Ретт показал Скарлетт, был самым веселым местом из всех, какие ей доводилось видеть.
У людей, с которыми она встречалась, казалось, было сколько угодно денег и никаких забот.
Ретт познакомил ее с десятком женщин, хорошеньких женщин в ярких платьях, женщин с нежными руками, не знавшими тяжелого труда, женщин, которые над всем смеялись и никогда не говорили ни о чем серьезном или тяжелом.