А мужичины — с какими интереснейшими мужчинами она была теперь знакома!
И как они были непохожи на тех, кого она знала в Атланте, и как стремились потанцевать с нею, какие пышные комплименты ей отпускали, точно она все еще была юной красоткой.
У этих мужчин были жесткие и дерзкие лица, как у Ретта.
И взгляд всегда настороженный, как у людей, которые слишком долго жили рядом с опасностью и не могли позволить себе расслабиться.
Казалось, у них не было ни прошлого, ни будущего, и они вежливо помалкивали, когда Скарлетт — беседы ради — спрашивала, чем они занимались до того, как приехать в Новый Орлеан, или где жили раньше.
Это уже само по себе было странно, ибо в Атланте каждый уважающий себя пришелец спешил представить свои верительные грамоты и с гордостью рассказывал о доме и семье, вычерчивая сложную сеть семейных отношений, охватывавшую весь Юг.
Эти же люди предпочитали молчать, а если говорили, то осторожно, тщательно подбирая слова.
Иной раз, когда Ретт был с ними, а Скарлетт находилась в соседней комнате, она слышала их смех и обрывки разговоров, которые для нее ничего не значили: отдельные слова, странные названия — Куба и Нассау в дни блокады, золотая лихорадка и захват участков, торговля оружием и морской разбой, Никарагуа и Уильям Уокер, и как он погиб, расстрелянный у стены в Трухильо.
Однажды, когда она неожиданно вошла в комнату, они тотчас прервали разговор о том, что произошло с повстанцами Квонтрилла, — она успела услышать лишь имена Фрэнка и Джесси Джеймса.
Но у всех ее новых знакомых были хорошие манеры, они были прекрасно одеты и явно восхищались ею, а по тому — не все ли ей равно, если они хотят жить только настоящим.
Зато ей было далеко не все равно то, что они — друзья Ретта, что у них большие дома и красивые коляски, что они брали ее с мужем кататься, приглашали на ужины, устраивали приемы в их честь.
И Скарлетт они очень нравились.
Когда она сказала свое мнение Ретту, это немало его позабавило.
— Я так и думал, что они тебе понравятся, — сказал он и рассмеялся.
— А почему, собственно, они не должны были мне понравиться? — Всякий раз, как Ретт смеялся, у нее возникали подозрения.
— Все это люди второсортные, мерзавцы, паршивые овцы.
Они все — авантюристы или аристократы из «саквояжников».
Они все нажили состояние, спекулируя продуктами, как твой любящий супруг, или получив сомнительные правительственные контракты, или занимаясь всякими темными делами, в которые лучше не вникать.
— Я этому не верю.
Ты дразнишь меня.
Это же приличнейшие люди…
— Самые приличные люди в этом городе голодают, — сказал Ретт.
— И благородно прозябают в развалюхах, причем я сомневаюсь, чтобы меня в этих развалюхах приняли.
Видишь ли, прелесть моя, я во время войны участвовал здесь в некоторых гнусных делишках, а у людей чертовски хорошая память!
Скарлетт, ты не перестаешь меня забавлять.
У тебя какая-то удивительная способность выбирать не тех людей и не те вещи.
— Но они же твои друзья!
— Дело в том, что я люблю мерзавцев.
Юность свою я провел на речном пароходике — играл в карты, и я понимаю таких людей, как они.
Но я знаю им цену.
А вот ты, — и он снова рассмеялся, — ты совсем не разбираешься в людях, ты не отличаешь настоящее от дешевки.
Иной раз мне кажется, что единственными настоящими леди, с которыми тебе приходилось общаться, были твоя матушка и мисс Мелли, но, видимо, это не оставило на тебе никакого следа.
— Мелли!
Да она такая невзрачная, как старая туфля; и платья у нее всегда какие-то нелепые, и мыслей своих нет!
— Избавьте меня от проявлений своей зависти, мадам!
Красота еще не делает из женщины леди, а платье — настоящую леди!
— Ах, вот как?!
Ну, погоди, Ретт Батлер, я тебе еще кое-что покажу.
Теперь, когда у меня… когда у нас есть деньги, я стану самой благородной леди, каких ты когда-либо видел!
— С интересом буду ждать этого превращения, — сказал он.
Еще больше, чем люди, Скарлетт занимали наряды, которые покупал ей Ретт, выбирая сам цвета, материи и рисунок.
Кринолинов уже не носили, и новую моду Скарлетт находила прелестной — перед у юбки был гладкий, материя вся стянута назад, где она складками ниспадала с турнюра, и на этих складках покоились гирлянды из цветов, и банты, и каскады кружев.
Вспоминая скромные кринолины военных лет, Скарлетт немного смущалась, когда надевала эти новые юбки, обрисовывающие живот.
А какие прелестные были шляпки — собственно, даже и не шляпки, а этакие плоские тарелочки, которые носили надвинув на один глаз, а на них — и фрукты, и цветы, и гибкие перья, и развевающиеся ленты. (Ах, если бы Ретт не был таким глупым и не сжег накладные букли, которые она купила, чтобы увеличить пучок, торчавший у нее сзади из-под маленькой шляпки!) А тонкое, сшитое монахинями белье!
Какое оно прелестное и сколько у нее этого белья!
Сорочки, и ночные рубашки, и панталоны из тончайшего льна, отделанные изящнейшей вышивкой, со множеством складочек.
А атласные туфли, которые Ретт ей купил!
Каблуки у них были в три дюйма высотой, а спереди — большие сверкающие пряжки.
А шелковые чулки — целая дюжина, и ни одной пары-с бумажным верхом!
Какое богатство!