Когда она вернулась, его уже не было; и появился он снова лишь к ужину.
За столом царило молчание, Скарлетт старалась не дать воли гневу — ведь это был их последний ужин в Новом Орлеане, а ей хотелось поесть крабов.
Но она не получила удовольствия от еды под взглядом Ретта.
Тем не менее она съела большущего краба и выпила немало шампанского.
Быть может, это сочетание возродило старый кошмар, ибо проснулась она в холодном поту, отчаянно рыдая.
Она была снова в Таре — разграбленной, опустошенной.
Мама умерла, и вместе с ней ушла вся сила и мудрость мира.
В целом свете не было больше никого, к кому Скарлетт могла бы воззвать, на кого могла бы положиться.
А что-то страшное преследовало ее, и она бежала, бежала, так что сердце, казалось, вот-вот разорвется, — бежала в густом, клубящемся тумане и кричала, бежала, слепо ища неведомое безымянное пристанище, которое находилось где-то в этом тумане, окружавшем ее.
Проснувшись, она увидела склонившегося над ней Ретта; он молча взял ее, как маленькую девочку, на руки и прижал к себе — в его крепких мускулах чувствовалась надежная сила, его шепот успокаивал, и она перестала рыдать.
— Ох, Ретт, мне было так холодно, я была такая голодная, такая усталая. Я никак не могла это найти.
Я все бежала и бежала сквозь туман и не могла найти.
— Что найти, дружок?
— Не знаю.
Хотелось бы знать, но не знаю.
— Это все тот старый сон?
— Да, да!
Он осторожно опустил ее на постель, пошарил в темноте и зажег свечу.
Она озарила его лицо, резко очерченное, с налитыми кровью глазами, — непроницаемое, точно каменное.
Распахнутая до пояса рубашка обнажала смуглую, покрытую густыми черными волосами грудь.
Скарлетт, все еще дрожа от страха, подумала — какой он сильный, какой крепкий и прошептала:
— Обними меня, Ретт.
— Хорошая моя! — пробормотал он, подхватил ее на руки, прижал к себе и опустился со своей ношей в глубокое кресло.
— Ах, Ретт, это так страшно, когда ты голодная.
— Конечно, страшно умирать во сне от голода после того, как съеден ужин из семи блюд, включая того огромного краба.
— Он улыбнулся, и глаза у него были добрые.
— Ах, Ретт, я все бежала и бежала, и что-то искала и не могла найти то, что искала.
Оно все время пряталось от меня в тумане.
А я знала, что если это найду, то навсегда буду спасена и никогда-никогда не буду больше страдать от холода или голода.
— Что же ты искала — человека или вещь?
— Сама не знаю.
Я об этом не думала.
А как ты думаешь, Ретт, мне когда-нибудь приснится, что я добралась до такого места, где я буду в полной безопасности?
— Нет, — сказал он, приглаживая ее растрепанные волосы, — думаю, что нет.
Сны нам неподвластны.
Но я думаю, что если ты привыкнешь жить в безопасности и в тепле и каждый день хорошо питаться, то перестанешь видеть этот сон.
А уж я, Скарлетт, позабочусь, чтобы ничто тебе не угрожало.
— Ретт, ты такой милый.
— Благодарю вас за крошки с вашего стола, госпожа Богачка.
Скарлетт, я хочу, чтобы каждое утро, просыпаясь, ты говорила себе:
«Я никогда больше не буду голодать и ничего со мной не случится, пока Ретт рядом и правительство Соединенных Штатов — у власти».
— Правительство Соединенных Штатов? — переспросила она и в испуге выпрямилась, не успев смахнуть слезы со щек.
— Бывшая казна конфедератов стала честной женщиной.
Я вложил большую часть этих денег в правительственные займы.
— Мать пресвятая богородица! — воскликнула Скарлетт, отстраняясь от него, забыв о недавно владевшем ею ужасе.
— Неужели ты хочешь сказать, что ссудил свои деньги этим янки?
— Под весьма приличный процент.
— Да мне плевать, если даже под сто процентов!
Немедленно продай эти облигации!
Подумай только — чтобы янки пользовались твоими деньгами!