Швейцарцы очень умный народ и остро чувствуют красоту в архитектуре.
Ты в самом деле хочешь такой дом?
— Ах, конечно!
— А я-то надеялся, что общение со мной улучшит твой вкус.
Ну, почему ты не хочешь дом в креольском или колониальном стиле, с шестью белыми колоннами?
— Я же сказала, что не хочу ничего старомодного.
А внутри чтобы были красные обои и красные бархатные портьеры и чтоб все двери раздвигались. И конечно, много дорогой ореховой мебели и роскошные толстые ковры, и… Ах, Ретт, все позеленеют от зависти, когда увидят наш дом!
— А так ли уж необходимо, что, бы все нам завидовали?
Впрочем, если тебе так хочется, пусть зеленеют.
Только тебе не приходило в голову, Скарлетт, что не очень это хороший вкус — обставлять свой дом с такой роскошью, когда вокруг все так бедны?
— А я хочу, — упрямо заявила она.
— Я хочу, чтобы всем, кто плохо ко мне относится, стало не по себе.
И мы будем устраивать большие приемы, чтобы все в городе жалели, что говорили обо мне разные гадости.
— Но кто же в таком случае будет приходить на наши приемы?
— Как кто — все, конечно.
— Сомневаюсь.
«Старая гвардия» умирает, но не сдается.
— Ах, Ретт, какую ты несешь чушь.
У кого есть деньги, того люди всегда будут любить.
— Только не южане.
Спекулянту с деньгами куда труднее проникнуть в лучшие гостиные города, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко.
А уж про подлипал, — а это мы с тобой, моя кошечка, — и говорить нечего: нам повезет, если нас не оплюют.
Но если ты, моя дорогая, хочешь все же попытаться, что ж, я тебя поддержу и, уверен, получу немало удовольствия от твоей кампании.
А теперь, раз уж мы заговорили о деньгах, мне хотелось бы поставить точки над «i».
Я дам тебе на дом столько денег, сколько ты захочешь, и сколько ты захочешь — на всякую мишуру.
И если ты любишь драгоценности — пожалуйста, но только я сам буду их выбирать.
У тебя, моя кошечка, преотвратительный вкус.
Ну, и конечно, ты получишь все, что требуется для Уэйда или Эллы.
И если Уиллу Бентину не удастся сбыть весь хлопок, я готов оказать ему помощь и покрыть расходы на содержание этого белого слона в графстве Клейтон, который вам так дорог.
Это будет справедливо, как ты считаешь?
— Конечно.
Ты очень щедр.
— Но теперь слушай меня внимательно.
Я не дам ни цента на твою лавку и ни цента на эту твою дохлую лесопилку.
— О-о, — вырвалось у Скарлетт, и лицо ее вытянулось.
Весь медовый месяц она думала о том, как бы попросить у него тысячу долларов, которые нужны ей были, чтобы прикупить еще пятьдесят футов земли и расширить свой лесной склад.
— По-моему, ты всегда похвалялся широтой взглядов: тебе, мол, все равно, пусть болтают про то, что у меня свое дело, а ты, оказывается, как все мужчины, до смерти боишься, как бы люди не сказали, что это я ношу брюки в нашей семье.
— Вот уж ни у кого никогда не возникнет сомнения насчет того, кто в семье Батлеров носит брюки, — протянул Ретт.
— И мне безразлично, что болтают дураки.
Видишь ли, я настолько плохо воспитан, что горжусь своей красавицей женой.
И я не возражаю: продолжай держать лавку и лесопилки.
Они принадлежат твоим детям.
Когда Уэйд подрастет, ему, возможно, не захочется жить на содержании отчима и он сам возьмет на себя управление делами.
Но ни единого цента ни на одно из этих предприятий я не дам.
— Почему?
— Потому что не желаю содержать Эшли Уилкса.
— Ты что, начинаешь все сначала?
— Нет… Но ты спросила — почему, и я объяснил.
И еще одно.
Не думай, что тебе удастся провести меня, и не лги и не придумывай, сколько стоят твои туалеты и как дорого вести дом, чтобы на сэкономленные деньги иметь потом возможность накупить мулов или еще одну лесопилку для Эшли.