И если им придется покупать голоса черных, как это делали янки, они будут их покупать.
И если им придется поднять из могилы десять тысяч покойников, чтобы они проголосовали, как это сделали янки, то все покойники со всех кладбищ Джорджии явятся к избирательным урнам.
Дела пойдут так скверно при милостивом правлении нашего доброго друга Руфуса Баллока, что Джорджия быстро выхаркнет его вместе с блевотиной.
— Ретт, не смей так вульгарно выражаться! — воскликнула Скарлетт.
— Ты так говоришь, точно я буду не рада, если демократы вернутся к власти!
Ты же знаешь, что это неправда!
Я буду очень рада, если они вернутся.
Неужели ты думаешь, мне нравится смотреть на этих солдат, которыми кишмя все кишит и которые напоминают мне… неужели ты думаешь, мне это нравится… как-никак я уроженка Джорджии!
Я очень хочу, чтобы демократы вернулись к власти.
Да только они не вернутся.
Никогда.
Ну, а если даже и вернутся, то как это может отразиться на моих друзьях?
Деньги-то все равно при них останутся, верно?
— Останутся, если они сумеют их удержать.
Но я очень сомневаюсь, чтобы кому-либо из них удалось больше пяти лет удержать деньги, если они будут так их тратить.
Легко досталось — легко и спускается.
Их деньги никогда не принесут им счастья.
Как и мои деньги — тебе.
Они же не сделали из тебя скаковой лошади, мой прелестнейший мул, не так ли?
Ссора, последовавшая за этими словами, длилась не один день.
Скарлетт четыре дня дулась и своим молчанием явно намекала на то, что Ретт должен перед ней извиниться, а он взял и отбыл в Новый Орлеан, прихватив с собой Уэйда, несмотря на все возражения Мамушки, и пробыл там, пока приступ раздражения у Скарлетт не прошел.
Она надолго запомнила то, что не сумела заставить его приползти к ней.
Однако когда он вернулся из Нового Орлеана как ни в чем не бывало, спокойный и уравновешенный, она постаралась подавить в себе злость и отодвинуть подальше все мысли об отмщении, решив, что подумает об этом потом.
Ей не хотелось сейчас забивать себе голову чем-то неприятным.
Хотелось радоваться в предвкушении первого приема в новом доме.
Она собиралась дать большой бал — от зари до зари: уставить зимний сад пальмами, пригласить оркестр, веранды превратить в шатры и угостить таким ужином, при одной мысли о котором у нее текли слюнки.
Она намеревалась пригласить на этот прием всех, кого знала в Атланте, — и всех своих старых друзей, и всех новых, и прелестных людей, с которыми познакомилась уже после возвращения из свадебного путешествия.
Волнение, связанное с предстоящим приемом, изгнало из ее памяти колкости Ретта, и она была счастлива — счастлива, как никогда на протяжении многих лет.
Ах, какое это удовольствие — быть богатой!
Устраивать приемы — не считать денег!
Покупать самую дорогую мебель, и одежду, и еду — и не думать о счетах!
До чего приятно отправлять чеки тете Полин и тете Евлалии в Чарльстон и Уиллу в Тару!
Ах, до чего же завистливы и глупы люди, которые твердят, что деньги — это еще не все!
И как не прав Ретт, утверждая, что деньги нисколько ее не изменили!
Скарлетт разослала приглашения всем своим друзьям и знакомым, старым и новым, даже тем, кого она не любила.
Не исключила она и миссис Мерриуэзер, хотя та держалась весьма неучтиво, когда явилась к ней с визитом в отель «Нейшнл»; не исключила и миссис Элсинг, хотя та была с ней предельно холодна.
Пригласила Скарлетт и миссис Мид и миссис Уайтинг, зная, что они не любят ее и она поставит их в сложное положение: ведь надетьто им на столь изысканный вечер будет нечего.
Дело в том, что новоселье у Скарлетт, или «толкучка», как это было модно тогда называть — полуприем-полубал, — намного превосходило все светские развлечения, когда-либо виденные в Атланте.
В тот вечер и в доме и на верандах, над которыми натянули полотно, полно было гостей — они пили ее пунш из шампанского, и поглощали ее пирожки и устрицы под майонезом, и танцевали под музыку оркестра, тщательно замаскированного пальмами и каучуковыми деревьями.
Но не было здесь тех, кого Ретт называл «старой гвардией», никого, кроме Мелани и Эшли, тети Питти и дяди Генри, доктора Мида с супругой и дедушки Мерриуэзера.
Многие из «старой гвардии» решили было пойти на «толкучку», хоть им и не очень хотелось.
Одни приняли приглашение из уважения к Мелани, другие — потому что считали себя обязанными Ретту жизнью, своей собственной или жизнью своих близких.
Но за два дня до приема по Атланте прошел слух, что к Скарлетт приглашен губернатор Баллок.
И «старая гвардия» тотчас поспешила высказать свое порицание: на Скарлетт посыпались карточки с выражением сожаления и вежливым отказом присутствовать на празднестве.
А небольшая группа старых друзей, которые все же пришли, тотчас отбыла, весьма решительно, хоть и смущенно, как только губернатор вступил в дом.
Скарлетт была столь поражена и взбешена этими оскорблениями, что праздник уже нисколько не радовал ее.
Эту изысканную «толкучку» она с такой любовью продумала, а старых друзей, которые могли бы оценить прием, пришло совсем мало и ни одного не пришло старого врага!
Когда последний гость отбыл на заре домой, она бы, наверное, закричала и заплакала, если бы не боялась, что Ретт разразится хохотом, если бы не боялась прочесть в его смеющихся черных глазах:
«А ведь я тебе говорил», пусть даже он бы и не произнес ни слова.
Поэтому она кое-как подавила гнев и изобразила безразличие.