Однако ее выгнали, после чего в доме Ретта перебывало много нянь — каждая держалась не больше недели, ибо ни одна не в состоянии была удовлетворить требованиям Ретта.
Мамушка тоже без удовольствия смотрела на появлявшихся и исчезавших нянек, ибо не хотела, чтобы в доме была еще одна негритянка: она вполне может заботиться и о малышке, и об Уэйде с Эллой.
Но годы уже начали серьезно сказываться на Мамушке, и ревматизм сделал ее медлительной и неповоротливой.
У Ретта не хватало духу сказать ей об этом и объяснить, почему нужна вторая няня.
Вместо этого он говорил ей, что человеку с его положением не пристало иметь всего одну няню.
Это плохо выглядит.
Он намерен нанять еще двоих, чтобы они занимались тяжелой работой, а она. Мамушка, командовала ими.
Вот такие рассуждения Мамушке были понятны.
Чем больше слуг, тем выше ее положение, как и положение Ретта.
Тем не менее она решительно заявила ему, что не потерпит в детской никаких вольных негров.
Тогда Ретт послал в Тару за Присей.
Он знал ее недостатки, но в конце концов она все-таки выросла в доме Скарлетт.
А дядюшка Питер предложил свою внучатую племянницу по имени Лу, которая жила у Бэрров, кузенов мисс Питти.
Еще не успев окончательно оправиться, Скарлетт заметила, насколько Ретт поглощен малышкой, и даже чувствовала себя неловко и злилась, когда он хвастался ею перед гостями.
Да, конечно, хорошо, если мужчина любит ребенка, но проявлять свою любовь на людях — это казалось ей немужественным.
Лучше бы он держался небрежнее, безразличнее, как другие мужчины.
— Ты выставляешь себя на посмешище, — раздраженно сказала она как-то ему, — и я просто не понимаю, зачем тебе это.
— В самом деле?
Ну, и не поймешь.
А объясняется это тем, что малышка — первый человечек на свете, который всецело и полностью принадлежит мне.
— Но она и мне принадлежит!
— Нет, у тебя есть еще двое.
Она — моя.
— Чтоб ты сгорел! — воскликнула Скарлетт.
— Ведь это я родила ее, да или нет?
К тому же, дружок, я тоже твоя.
Ретт посмотрел на нее поверх черной головки малышки и как-то странно улыбнулся.
— В самом деле, моя прелесть?
Только появление Мелани помешало возникновению одной из тех жарких ссор, которые в последние дни так легко вспыхивали между супругами.
Скарлетт подавила в себе гнев и отвернулась, глядя на то, как Мелани берет малышку.
Решено было назвать ее Юджини-Виктория, но в тот день Мелани невольно нарекла ее так, как потом все и стали звать девочку, — это имя прочно прилепилось к ней, заставив забыть о другом, как в свое время «Питтипэт» начисто перечеркнуло Сару-Джейн.
Ретт, склонившись над малюткой, сказал в ту минуту:
— Глаза у нее будут зеленые, как горох.
— Ничего подобного! — возмущенно воскликнула Мелани, забывая, что глаза у Скарлетт были почти такого оттенка.
— У нее глаза будут голубые, как у мистера О'Хара, голубые, как… как наш бывший голубой флаг: Бонни Блу.
— Бонни-Блу Батлер, — рассмеялся Ретт, взял у Мелани девочку и внимательно вгляделся в ее глазки.
Так она и стала Бонни, и потом даже родители не могли вспомнить, что в свое время окрестили дочку двойным именем, состоявшим из имен двух королев.
ГЛАВА LI
Когда наконец Скарлетт почувствовала, что снова в состоянии выходить, она велела Лу зашнуровать корсет как можно туже — только бы выдержали тесемки.
Затем обмерила себе талию.
Двадцать дюймов!
Она громко охнула.
Вот что получается, когда рожаешь детей!
Да у нее теперь талия, как у тети Питти, даже шире, чем у Мамушки.
— Ну-ка, затяни потуже, Лу.
Постарайся, чтобы было хоть восемнадцать с половиной дюймов, иначе я не влезу ни в одно платье.
— Тесемки лопнут, — сказала Лу.
— Просто в талии вы располнели, мисс Скарлетт, и ничего уж тут не поделаешь.
«Что-нибудь да сделаем, — подумала Скарлетт, отчаянно дернув платье, которое требовалось распороть по швам и выпустить на несколько дюймов.
— Просто никогда не буду больше рожать».