И все же должен.
Этот ваш Ретт Батлер.
Он отравляет все, к чему бы ни прикоснулся.
Вот он женился на вас, такой мягкой, такой щедрой, такой нежной, хоть и вспыльчивой порою, и вы стали… жесткая, грубая — от одного общения с ним.
— О! — выдохнула Скарлетт: чувство вины боролось в ней с чувством радости оттого, что Эшли неравнодушен к ней, что она ему по-прежнему мила.
Слава богу, он думает, что Ретт виноват в том, что она считает каждый пенни.
А на самом-то деле Ретт не имел к этому никакого отношения и вся вина — только ее, но, в конце концов, на совести Ретта достаточно много черных пятен, не страшно, если прибавится еще одно.
— Будь вашим мужем любой другой человек, я, может быть, так бы не огорчался, но… Ретт Батлер!
Я вижу, что он с вами сделал.
Вы сами не заметили, как вслед за ним стали мыслить сухо и жестко.
О да, я знаю, что не должен этого говорить… Он спас мне жизнь, и я благодарен ему, но как бы я хотел, чтобы это был кто угодно, только не он!
И я не имею права говорить с вами так, точно…
— Ах, нет, Эшли, имеете… как никто другой.
— Говорю вам, это просто невыносимо: видеть, как вы, такая тонкая, огрубели под его влиянием, знать, что ваша красота, ваше обаяние принадлежат человеку, который… Когда я думаю, что он дотрагивается до вас, я…
«Сейчас он поцелует меня! — в экстазе подумала Скарлетт.
— И не я буду в этом виновата!»
Она качнулась к нему.
Но он отступил на шаг, словно вдруг осознав, что сказал слишком много, — сказал то, чего не собирался говорить.
— Простите великодушно, Скарлетт.
Я… я намекал, что ваш муж — не джентльмен, а сам сейчас наговорил такое, что меня тоже джентльменом не назовешь.
Никто не имеет права принижать мужа перед женой.
Мне нет оправдания, кроме… кроме… — Он запнулся, лицо его исказилось.
Она ждала, затаив дыхание.
— У меня вообще нет оправданий.
Бешеная работа шла в мозгу Скарлетт, пока она ехала в карете домой.
Вообще нет оправданий, кроме — кроме того, что он любит ее!
И мысль, что она спит в объятиях Ретта, вызывает в нем такую ярость, на какую она не считала его способным.
Что ж, она может это понять.
Если бы не сознание, что его отношения с Мелани волею судеб сводятся к отношениям брата и сестры, она сама жила бы как в аду.
Значит, объятия Ретта огрубили ее, сделали более жесткой!
Что ж, раз Эшли так считает, она вполне может обойтись без этих объятий.
И она подумала, как это будет сладостно и романтично, если оба они с Эшли решат блюсти физическую верность друг другу, хотя каждый связан супружескими узами с другим человеком.
Эта идея завладела ее воображением и пришлась ей по душе.
Да к тому же была тут и практическая сторона.
Ведь это значит, что ей не придется больше рожать.
Когда Скарлетт приехала домой и отпустила карету, восторженное состояние, овладевшее ею после слов Эшли, начало испаряться, стоило ей представить себе, как она скажет Ретту, что хочет иметь отдельную спальню — со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Это будет нелегко.
Да и как она скажет Эшли, что не допускает больше до себя Ретта, потому что он, Эшли, так пожелал?
Кому нужна такая жертва, если никто не знает о ней?
До чего же это тяжкое бремя — скромность и деликатность!
Если бы только она могла говорить с Эшли так же откровенно, как с Реттом!
А, да ладно.
Найдет она способ намекнуть Эшли на истинное положение вещей.
Она поднялась по лестнице и, открыв дверь в детскую, обнаружила Ретта — он сидел у колыбельки Бонни, дерзка Эллу на коленях, а Уэйд стоял рядом и показывал ему свои сокровища, спрятанные в карманах.
Какое счастье, что Ретт любит детей и так ими занимается!
Есть ведь отчимы, которые терпеть не могут детей от предыдущих браков.
— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Скарлетт и прошла в их спальню.
Лучше покончить с этим сразу, пока она полна решимости не иметь больше детей и любовь Эшли придает ей силы для разговора.
— Ретт, — без всяких предисловий начала она, как только он закрыл за собой дверь спальни, — я не хочу иметь больше детей, это решено.
Если его и поразило ее неожиданное заявление, то он и виду не подал.